?

Log in

No account? Create an account

солнце
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 297
   "Коричневая пуговка валялась на дороге.
    Никто не замечал ее в коричневой пыли.
    Но мимо по дороге прошли босые ноги,
    Босые, загорелые, в коричневой пыли".

   Это послевоенная народная детская песенка. В 50-х годах все сосредоточенно ловили шпионов, которые были везде, особенно – американские. Иногда они теряли пуговку от штанов. На пуговке были написаны иностранные буквы, и, пойдя по следу, доблестные пограничники могли обнаружить и обезвредить негодяя.
   "К начальнику заставы
    Вели его упорно.
    К начальнику заставы
    Скорей, скорей, скорей".
Джубгские рыбаки, выходя в море, высматривали со своих баркасов головы иностранных водолазов, а деды к вечеру залегали с берданками в окрестных щелях и даже не курили. Шпиономанией и поиском "вредителей" было пропитано всё, это была одна из основ жизни наряду со стоянием в очереди за хлебом или керосином.
   Люди должны были одеваться плохо. Добропорядочный советский гражданин не мог себе позволить что-то приличное или новое – он тут же попадал под подозрение, соседи переставали с ним здороваться, а собаки переставали узнавать. Пронизывающий взгляд бдительного пограничника сохранился на некоторых старых портретах членов ЦК КПСС, его можно увидеть.
   Таким же взглядом встретил меня, первоклассника, завуч моей школы Тазрет Михайлович Басиев. С первого школьного дня он проникся ко мне классовой ненавистью, регулярно вызывал к себе в кабинет и выстригал ручной машинкой полосу на вполне стриженной голове. Директрису, Марию Павловну, все звали Медузой, вечно презрительное выражение ее лица дополняла выставленная вперёд нижняя челюсть.
   На школьных переменках полагалось чинно гулять парами по коридору, но школа была мужская, и мы вполне носились торпедами в этом людском месиве. Иногда кто-то из нас втыкался в толпе в Медузу, и она долго колыхалась, негодуя. Потому она и звалась Медузой – из-за долгого колыхания. У неё был пронзительный носовой голос, отличная артикуляция и безупречная дикция.
   У нашей учительницы Ирины Максимовны Чернышовой я был любимым учеником. Не помню, почему. Не за пятерки же. Она что ли сама мне их ставила и за них же любила? Так не бывает. 20180913_212116.jpg

   На фотографии нашего первого "Б" я выглядываю из-за учительницы, это был один миг из вечного движения, в котором я в детстве пребывал. Смотрю с хитринкой, озорно, но открыто. Дружили втроём – я, Сережка Мельников и Сеня Пашковский. Нам втроём всегда становилось смешно, и мы не могли остановиться. А серьезным и единственным другом стал Лёшка Воронин.

   Октябрят тогда ещё не было, и мы носились по школьным коридорам без Ленина в сердце.

   Чтобы дойти до школы, надо было перейти Ново-Рязанскую улицу, где стоит наш дом, дойти по узкому тротуару до Разгуляя и, перейдя Спартаковскую (Старую Басманную), повернуть налево в Токмаков переулок. Да, а на перекрестке Разгуляй надо было перейти и Новую Басманную. Вниз по Токмакову, мимо старых деревянных домов, потом – вдоль школьного глухого забора из темных досок и – в ворота школы. Рядом с ней стоял диковинный староверческий храм, в нем была оборудована пуговичная фабрика.
   В школьной раздевалке царила тетя Паша – пожилая, как мне казалось, ладная женщина. Все знали, что она верующая, и слегка подтрунивали над ней. "Бог – в тебе", – улыбалась тетя Паша и слегка тыкала пальцем в грудь, туда, где Тимус. Невысокая, горбатенькая тетя Шура всегда что-то мыла и протирала и улыбалась нам безо всякого повода. Мы отвечали ей дружелюбным гомоном.
Меня эти две нянечки заприметили, потому что я всегда здоровался с ними лично, персонально и очень культурно, интересовался как здоровье, как дома. Тетя Паша и тетя Шура, несмотря на жесткий уклад Медузы, делали школу незлобивой, почти приветливой и дружелюбной.

   8 мая 1945 года двоюродный дядя еще не родившегося меня шел с приятелями-однополчанами по Берлину, и у них было очень хорошее настроение. Из брошенной на улице немецкой алюминиевой раскладушки он выпилил часть каркаса, где-то напилили дырок, вставили клин и ходили по германской столице до утра, играя на этой дудке и распевая песни.
   Когда я покидал квартиру в Туапсе, дудка была там, в топчане. Сейчас – не знаю. Сейчас – не время победы.
    Закрыл глаза, тетя Паша сказала опять: "Бог в тебе", и опять легонько коснулась пальцем моей груди. Открыл глаза. Она хорошо помнила довоенных учеников и среди них – Юру Никулина. Когда Юрий Владимирович приходил на вечера встречи, он обязательно проводил несколько минут вдвоем с тетей Пашей. Они о чём-то тихо говорили и улыбались друг другу.
   Потом дядя Юра шел в актовый зал, где сдержанно и скромно отвечал на неистовые приветствия почитателей его комедийного таланта.
   Потом я с ребятами блокировал для него этаж от шумных поклонников, и он поднимался к своему пустому классу. Они все ушли на фронт летом 41 года.
   У приоткрытой двери класса стоял один Никулин.
   Клоун на арене цирка, Балбес с киноэкрана, война, пустой класс мужской школы, дудка моего дяди – все начинало жить в своей удивительной совмещенности.

   Дома у каждого мальчика стояло в углу проволочное приспособление, поводок для обруча. Чугунные обручи были диаметром с футбольный мяч, мы гоняли их везде, даже в булочную за хлебом. В школу, правда, не гнали. Обруч был несколько лет приставкой к любому существу 10-12 лет мужского пола. Жизнь без обруча, который можно катить везде, не рассматривалась и просто не происходила.
   В заветных местах, возле стен домов группы "уличных мальчишек" играли в пристеночку, расшибалочку, догонялочку. Против "уличных" я никогда ничего не имел, они меня всегда разглядывали с любопытством и вполне доброжелательно. Но образ "уличных", который сложился у мамы (бабушки) Татьяны Андреевны, был удручающим. Бабушкин образ и реальных уличных я всегда разделял в своем сознании, и мне было грустно, если я слышал "Юрик … Десять минут назад ты вёл себя в кухне как уличный мальчишка".
   Я рдел, таял от стыда, глаза врастали в пол, а мир застывал в осуждающем оцепенении.
   – У него (у меня) вот здесь ямочка на щеке. Из-за нее я не могу на него сердиться, – говорила тетя Нина.
   Или бабушка Нина, как угодно. Я ничего не помнил про ямочку и всегда всем улыбался. Всем, кроме уличных мальчишек. При встречах с ними я был спокоен, серьезен и вполне открыт. Дикая природа и стихия уже вложили в меня свои прописи, мне не нужно было ни бояться, ни приспосабливаться.

   В футбольной команде мальчиков 1946 года рождения в "Локомотиве", куда я пришел играть в 1956, их не было. Тренер Теренков два месяца помучался, примеряя длинного, худого и длинноногого меня то в защите, то в нападении, то полусредним. Потом, в момент, когда терять было уже нечего, а все основные и запасные вратари заболели, поставил меня на ворота в игре с мальчишеским "Спартаком". Я вытащил все мячи, мы выиграли 3:2, и я лет на шесть остался в воротах.
   Перед этим я провел года три в условных воротах маленького условного футбольного поля во дворе нашего дома. Но, сколько себя помню, всегда ловко и надежно ловил все, что летит, кроме птиц и самолетов.
262985_640.jpgМуху, падающую с дерева сливу, любой брошенный в воздух предмет или игрушку. До сих пор это работает – сначала поймать, потом подумать. На скальной стенке поймал в 1967 отцепившегося от страховки Полкана - Вовку Полканова. Он застыл пружинкой взведенной и с вызовом спросил у меня:
   – Ну?!
   Мы хохотали все, и долго потом Полкановское "Ну?!" было в обиходе. Слышал, что Полкан погиб в Афганистане, но не верю. Он не мог вообще погибнуть, он был очень живым и очень внятным человеком.

   После футбольной тренировки нужно было очень хорошо помыть руки, чтобы сесть за пианино. Клавиши, скорее клавиши - мне есть что сказать, и оно рвется из меня, я не могу это не сыграть, и так каждый день играешь по нескольку часов то первую снежинку, то первую любовь. Как будто бывает вторая. И последней не бывает, ты же не знаешь, что она последняя.

   Только первая любовь. Вселенная похожа на тебя, а до тебя вообще не было никакой вселенной. Все музыки мира, земные и небесные, играют тебя.
   Здравствуй.
   Любовь – стихия.
   И я тоже стихия. Самоутверждаемая.
   И уличные мальчишки – самоутверждаемая стихия. Ты, говорят, умный что ли? Книжки читаешь? Читаю, говорю. Хочешь, – принесу.
   Да нах она мне сдалась.
   Она тебе, говорю, еще не сдавалась.
   Он улыбается.

(2016)
© Юрий Устинов

Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской. Все тексты написаны автором в тюрьме.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “автобиография” Tag