?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 326
   Лабухи жили летом на чердаке нашей Джубгской хаты. Были они совсем молодыми ребятами, малолетками, но мне казались взрослыми – я сам недавно перестал ходить пешком под стол.
   Было их четверо или пятеро, старшего звали Козёл, он играл на саксофоне. Все они тем летом сменили радиолу на танцплощадке в Доме отдыха Центросоюза под горой Ежик. Вадик играл на аккордеоне, имён других я не помню. На нашем чердаке они не играли, только ночевали после танцев и отсыпались днём. Ходили на море как обыкновенные люди, напевали невиданные песенки вроде:
   …Когда-то на барабане
   Лабал в шикарном ресторане
   Но в тёмный лес блевать свернул.
   Свинья обегала все рынки
   Скупая стильные пластинки
   …На нашем первом бардаке
   У Петуха на чердаке.
   …И раскопали на помойке
   Ладовый старый саксофон…

 Дом отдыха на местном наречии назывался "домодых", а отдыхающие – "дыхающими". Дыхающие тряслись и покачивались в ритмах живой музыки, некоторые пытались по старинке танцевать вальс или танго, но ритм с хлесткой второй долей увлекал их, обогащая новым поведением, я сидел в кустах рядом с музыкантами и наслаждался их полётом. Изредка кто-то из них отходил в кусты покурить, но Ритм продолжал пульсировать в нём, в его движениях и походке, которая тоже акцентировалась на вторую долю. Это был настоящий джаз, причём – не маргинальный какой-нибудь, а вполне породистый и осознанный. Потом, позже, я у знал, что "Козёл на саксе" – это и есть наш Козёл, а Вадик, рано лысеющий, стал зваться Лысым, их мелодии я узнавал в передачах Уиллиса Коновера, в его джазовом часе на VOA, который мы слушали с Пашей на маститом приёмнике "Октава" на коротких волнах. Сталин к тому времени уже умер, и можно было не особо таясь и не занавешивая окна слушать диапазон тридцать один метр. И уже потом, гораздо позже, там появилась загадочная радиостанция «Освобождение», вещавшая на русском языке – будущее "Радио Свобода", где блистательный Дмитрий Савицкий безупречно принял эстафету Коновера.

   А начиналось всё гораздо раньше, в конце сороковых, когда на веранде нашей хаты шипел и потрескивал средними волнами батарейный приёмник «Искра». Приёмник говорил только по-турецки, сигналы советских станций не проходили через Кавказский хребет. Но час-другой в день Анкара передавала всем нам чистокровный американский джаз. Это были биг-бэнды, слушая Глена Миллера я падал перед приёмником на колени и плакал, музыка была сладкой, томящей, полной неизведанной свежести, такое счастье мог подарить, пожалуй, только родник в жаркий день.

   Вскоре я стал собирать везде и всё, что при ударе издавало звуки, я утаскивал это в глубину сада и раскладывал по тонам, так у меня появился мой первый музыкальный инструмент, мой хламофон, ежедневно желанный. Я бродил по берегу и по селу, отыскивая более точно звучавшие нотки, со мной почти всегда была одна из двух стучалок – коротких палочек из очень твердого дерева. Шторма уходили, оставив после себя на линии прибоя мириады новых камешков-звуков, среди них попадались и самые точные, а вокруг звучал звуками, цветом и запахами огромный мир, неведомый и манящий.

   Мне было шесть, когда в Москве меня впервые привели в музыкальную школу и я увидел улыбчивое зубастое чудовище – рояль. Мгновенно я догадался, что это тот же самый хламофон, но не нужно искать ноток, они уже все собраны на клавиатуре, я подошел и тут же сыграл "Помнишь ли ты" из оперетты "Сильва", был принят в музыкалку и даже проучился в ней неделю. Чтобы учиться дальше, надо было платить деньги, денег у нас не было, но Дедушка Миша успел взять для меня в пункте проката старое немецкое пианино "Кнабе Таль" с хорошо обгоревшей задней крышкой – трофейное. Стоила эта роскошь один рубль двадцать одну копейку в месяц, семья могла себе это позволить. Мы подружились с Кнабеталем, я отдал ему весь свой хламофонный опыт, а он отвечал мне надежной чуткостью своих клавиш. Вскоре мы стали единым целым, и я, не зная никаких нот, часами разговаривал с миром пальцами и клавишами, ставя вместо нот пейзажи и портреты, играя их. Глаза закрывались, я продолжал видеть клавиатуру, но был уже в своём мире, где всё выразимо звуками, в том числе и сами звуки. Музыка не была для меня новым миром, но мир становился новой музыкой. Жизнь превращалась в огромную бесконечную импровизацию, где важно не потерять гармонию и вести тему.

   Мне тогда казалось, что у всех – как у меня. И у людей, и у животных, насекомых, птиц, растений, морских и речных жителей, у самих морей и рек, домов и автомашин, паровозов и самолетов. Я очеловечивал не только свои игрушки в виде двух медвежат и одного железного грузовика, очеловечивалось всё и везде, да и сейчас мне трудно говорить об этом в прошедшем времени. Худой, большеглазый пацан с чернильными ладошками остался во мне, он жив до сих пор, этот внутренний Питер Пен, он видит, слышит и чует, и так же тонка его кожа, и чуток слух. Это стариковские глаза слепнут, с пацаном – всё в порядке. Он стоит на коленях перед батарейным приёмником «Искра», где батареи больше самого приемника, и догадывается, что попытка выйти, выскользнуть из музыки – напрасна и неосуществима. Она обозначит когда-то гибель вселенной, но не сейчас. Сейчас музыка звучит. Вот Алексей Рыбников растворяется в ней, становясь неотъемлемой частью каждого из нас, не знающего его имени, вот Эдисон Денисов так просто говорит о сложном, что мы отказываемся верить – не ему, а собственному слуху.

   Музыка-служанка пусть отоспится, музыка-подруга выложит лунную дорожку, а музыка-госпожа пусть войдет, я уже на коленях перед приемником "Искра", мне четыре года, и каждый миг жизни перехватывает дыхание своей неожиданностью и новизной.

   Открою глаза. Ветер колышет головки цветов в тишине. Это – альпика, горное плато Лагонаки, где бродят стада и отары, а кони и вовсе бредут за водой, она течет вверх, но это обман, оптический обман рельефа. Время тоже не течет вспять, и есть только одна машина времени, которая зовется Памятью. Чернильные ладошки происходят из непроливашки, в которую мы макаем наши перьевые ручки. Чернила фиолетовые, синие есть только у учителя. У него есть и красные, но меня это не коснется до шестого класса, пока мы с Лехой не прибьем на девчачий туалет табличку "Отдел кадров", принесённую с соседних развалин пуговичной фабрики. Её там устроили вскоре после революции в затейном помещении то ли староверческого, то ли иноверческого храма, стоящего рядом с нашей 346-й школой. В шестом классе меня уже кликали Шапеном, через букву "а", я умел мгновенно сопровождать на клавишах любые немые учебные фильмы и сразу подбирал аккомпанемент, если кто-то хотел что-нибудь спеть. Жил я тогда под "Птичью Колыбельную" Ширринга, она несколько лет не хотела уходить из меня, не кончалась да так и не кончилась никогда, в ней я нашел свою суть, свой ствол и своё зерно. В ней было много солнца и воздуха, – это вполне водолейские дела.
   В девятый класс я пошел в 358-ю школу, где на первый же школьный вечер пришёл играть танцы передовой квинтет утесовского оркестра. Мы собирали по 30 копеек, и к нам приходили друзья нашего историка Анатолия Бычкова – Ревгун, Кауфман, Борис Матвеев…
   Отыграв свой первый квадрат импровизации на "Колыбельную острова птиц", дядя Леня Кауфман встал и стал всячески показывать, что я должен занять его место. Танцевавший актовый зал остановился, хихикал и прихлопывал Кауфману, музыканты ритмично застряли на переходе в следующий квадрат, и мне ничего не оставалось, как продолжить под одобрительную звуковую улыбку контрабаса. Я помню до мельчайшего всё, что я сыграл в своих следующих двух квадратах, прыгнув вверх с полыхающим сердцем и прогретой солнцем душой. Зал продолжил танцевать, а я стал равным среди блуждающих возле МОМА музыкантов и стиляг. Стиляги меня не интересовали, их сленг, их манера одеваться были чужды, но музыканты приняли гадкого утенка и всегда были добры со мной, даже если я забредал в непроходимую тональность или, хоть и редко, сбивался с ритма, краснея и раскаиваясь.

(2016)
© Юрий Устинов

Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “заметки до востребования” Tag