Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Записки до востребования. Отрывок 215
Юрий Устинов
2016
Часть текстов утрачена при пересылке.
Не редактировано и не вычитано автором.


Тепло на коротких волнах. Когда-то Уиллис Коновер, потом – РСС, ГА, BBC. Дмитрий Савицкий, Жанна Владимирская. Чуть затухающий сигнал, компрессор АРУ, океан призвуков и подзвуков, участие ионосферы. Чистый звук 13-ти и 16-ти метровых диапазонов, где не работали «глушилки», поскольку в Союзе не было приемников с такими диапазонами. Но они были. Всякие «колхозники» из радиоузлов, «ТПС» и «Ишим», к Олимпиаде 80-го года вдруг выпустили «ВЭФы» с такими короткими волнами. Два таких «ВЭФа» долго работали на Тропе, обслуживая громкую телефонную связь. Кнопочные, ладно сделанные, слабым местом был только барабанный переключатель диапазонов, который сыпался через несколько месяцев, но это не беда – нужно было знать куда вставить пару спичек, и диапазон возвращался.
Одно время, приобретя в «Военторге» некондиционный «Ишим», я занялся дальним приемом и даже написал пару открыток, но потом забросил это дело – не было времени.
Александра Галича убил радиоприемник, который он приобрел вскоре после выезда на Запад. Говорят, он очень торопился его включить и что-то делал с силовыми проводами. Мне кажется, что Александр Аркадьевич хотел скорее без глушилок услышать короткие волны, ту самую частоту 9520, на которой круглосуточно было слышно РС.
Ремонтируя персоналу ПГБ-5 в Троице-Антропово приёмники, я сидел на этой частоте, сварганив приемник из кучи запчастей прямо на столе. Он и похож был на кучу запчастей, а не на приемник. Я сидел с наушником в ухе под самым носом у санитара, когда РС сообщило о смерти Высоцкого. Видя, что со мной происходит, он вскочил и закричал:
​– Что? Ты чего? Что случилось? Током ударило?
​– Да, – сказал я. – Током ударило.
Санитар потом долго не сводил с меня глаз, он вообще редко смотрел мимо, то на лицо, то на руки, державшие паяльник или щупы тестера. Я хитрил, иногда в принесенном в ремонт приемнике нужно было всего-то сменить лампу, но я делал озабоченный вид и лез с тестером в схему. Ко времени ремонта это ничего не прибавляло, но давало мне возможность маскировать в нагромождении шасси, панелей и всяких спаек свой собранный в воздухе приемник, вполне ламповый и местами транзисторный, с гордым именем «супергетеродин». Контура, катушки я намотал сам, но по шороху эфира догадывался, что это малометровые диапазоны, высокочастотная часть коротких волн. Глушилки или не работали, или еле прослушивались на фоне громкого, устойчивого сигнала нужной станции – всё-таки это было дальнее Подмосковье. В изготовлении кольцевых антенн не было никакой нужды, – включай и слушай что хочешь на обыкновенный кусок провода, привязанный к форточке окна моего подвала.
Пара переменных конденсаторов, подключенных по специальной схеме, давала возможность точной настройки на станцию, а наушник, вставленный глубоко в ушную дырку, не выдавал наружу никаких звуков. С тех пор два моих уха слышат мир очень по-разному. Левое – понимает смыслы, правое ничего не понимает, но чувствует всю полноту мира со всеми его смыслами. Ничто из смыслов не прячет, но ничего и не выделяет.

Короткие волны, множественно отражаясь от ионосферы, несколько раз огибают Землю, пока не затухнут. Вторичное эхо сигнала хорошо слышно в чувствительных приемниках и похоже на реверберацию, отличаясь от неё только пронзительной точностью повтора. Это всегда точность повторенного сигнала, но фон, на котором сигнал расположен не повторяется никогда, всё как в жизни, мнимые тождества готовы формировать опыт, но мнимость тождеств тут же выдает и мнимость опыта. Ничто никогда не повторяется в нашем мире, потому и не может быть рассмотрено в виде накопленного полезного опыта. Уникальность каждого бегущего мига в нашем мире бесспорна. Если ты осознаешь ее, то меняется вся картина жизни, весь её строй, все соотношения тебя со всеми аспектами мироздания.
Мои короткие волны отражаются в тебе от внутренней поверхности души. Потом снова отталкиваются от ее ядра и снова отражаются обратно. В этом слое отражений, как бы оно ни затухало, мы будем вместе, пока ты не выключишь приемник.
Передатчик мой работает круглосуточно и беспрерывно, как РС на частоте 9520, независимо от включаемости приемника. Что мы сегодня транслируем? Мелодии Вьюжного Креста, потом – новости, аналитика, и снова синтетика в виде музыки – вселенского языка души.

Была такая телепередача: «Угадай мелодию». По маленькому фрагменту какой-нибудь песенки нужно было назвать ее целиком.
В таком действии – разгадка всяких эмпатий и интуиций, невинная игра эта является символом познания и рассказывает о многом, в том числе о таком важном занятии, как диалог сознания с подсознанием и о месте личности, ее позиции при этом диалоге. Кто в таком сюжете субъект и что там объективно – поди разбери, мне неохота, для меня это всё как виноград для лисы в басне Эзопа. Мне лень изображать одни символы в виде других в поисках третьих. Тут мне ближе гомеопатия: подобным по подобному бабах! – и дело в шляпе.
Но и когда шляпа в деле – тоже бывает неплохо.

Русская народная песня «Лучинушка» очень приветливо звучит ночью на коротких волнах, особенно на частоте 9520. И не мужик там востроглазый у этого окошка, а классная смиренная и работящая тетка, зовут – Россия. Люблю её, но о взаимности не помышляю, ей без меня забот хватает, то детей кормить, то пряжу прясть, то от мужиков отбиваться. Они как засунутся во власть, так видят в ней сразу сексуальный объект и прут хором «белую березу заломати».
Я сын твой, Россия, и не помышляю стать твоим мужем, а то такой генетический дивертисмент получится, что ни одна больница не примет.
Ты прости этих мужиков за поверхностно-потребительское отношение. Оно в каждом живет. Придет мамка после работы, в руках кошелка, так все разом в кошелку лезут – что принесла. Нет чтобы в глаза глянуть, обувку снять, еду-питье вскипятить. Сразу – «что принесла!» Ах, мы, подлые…

Из советских радиостанций на коротких волнах работало только иновещание. Из него потом и получилось «Эхо Москвы» и всякие другие затейные штуки из области настоящего.
Мирное сосуществование в эфире разных волн-частот, их взаимная бесконфликтность учили нас государственному отношению к другому. Взял ты себе какую-то частоту – вот и вещай на ней хоть до потери пульса, никто к тебе не полезет, но и ты к другому не лезь. Вещай, на твоей частоте эфир пуст, кроме тебя никого в нем нет. Кто захочет – тот настроится. И ты слушай кого хочешь. Но если твой управдом поставит глушилку на твою частоту, разбирайся с управдомом. Он же – домоуправ. Ему есть дело до того что ты ешь, с кем-чем спишь, что поешь и слушаешь. Фамилия его, как правило, – Дамоклов, а зовут – Меч. Природа их производит, чтобы Карасев не дремал, чтобы хватило ему советских станций, которые работают на длинных и – изредка – на средних волнах, но средние и то – лишь для местных станций. Ареал у них такой – чуть солнце взошло и ничего не слыхать. Зато с наступлением темноты они опять все безмерно кишат.

Скрестив рыбу-пилу с дамокловым меченосцем, получим очередную силовую службу, которых так не хватает для наведения полного окончательного порядка, радующего глаз единообразия и великой гармонии пустоты. В такой пустоте и нужно иметь свой маленький приемничек, включить его на коротких волнах, тут и холоду конец, а динамик говорит тебе: «У микрофона Жанна Владимирская», ты улыбаешься до ушей, потрескивают помехи как дрова в печи, мельтешит на соседней волне чья-то запоздалая телеметрия, а тебе уже тепло, возьми томик Саши Соколова и хватит тебе до утра, пока не захочешь крепкого душистого чая в лесной кружке на утренней родниковой воде. Хочешь чаю?

Короткие волны свободны как птицы, но птицы по сравнению с ними иногда выглядят дурами. Они не знают, что ровно между короткими и средними волнами есть еще один диапазон, где живут настоящие классные мужики. Они – любители. Они только любят, и в них нет никакой ненависти. Этот маленький поддиапазон – их суверенное место обитания во вселенной. Никто там не кишит, каждый – на своей волне и каждый – единственный.
Я любил их слушать часами. Их нехитрые разговоры вызывали у меня непроходящий восторг. Я видел в них эталон отношений – от межличностных до межгосударственных.
А там – рукой подать до межпланетных или до диалогов с Единым Сущим.
UA – 3 – КБ или что-то в этом роде было бы позывным моей несостоявшейся личной радиостанции. Номер этот я получил в радиокружке, там же была схема передатчика, но помешали какие-то грабли в виде справок от родителей на тему родственников за рубежом. Ни родителей, ни родственников за рубежом у меня к 13-ти годам уже не было, и моя личная радиостанция повисла в воздухе и растворилась в нем, как бывает с нереализованными в логос эйдосами.
Было бы счастьем оказаться гадким утенком в стае средневолновых мужиков, но мне навсегда осталось только слушать их с их высот и мечтать о хорошем микрофоне, вроде ленточного.

Радиокружок был на Стопани в помещении Дворца пионеров. Из переулка Стопани начинались многие события в судьбах людей, оттуда, например, вырос студенческий театр Ролана Быкова, а ребята, певшие в пионерском хоре Володи Иванова, стали петь в хоре Минина, когда повзрослели и даже записали известную тогда грампластинку «Рей Конифф в Москве».
Мой бенефис как пианиста впервые состоялся тоже там, мы играли вместе с Витей Маркевичем (к-бас) и Толей Петровым (ударные). После этого вечера ко мне и прилипла кликуха «Эванс», я считал это недоразумением и пожимал плечами. Сравнивать себя с великим Биллом Эвансом – душой без кожи – я никогда бы не решился. Его записи мы крутили у Паши на ул. Чернышевского на новом тогда консольном магнитофоне «Днепр». Катушки с пленкой были полны бибопа и свинга, пленка рвалась, но я уже со школьной практики на ГДРЗ умел ее быстро и точно склеивать, оставляя свои «фирменные склейки».
Я считаю, что настоящим «русским Эвансом» был пианист Борис Рычков, а достойным продолжателем обоих, но не подражателем – замечательный Игорь Назарук.

Программная музыка на симфонических концертах была представлена нам как череда диапозитивов в «волшебном фонаре». Это были картинки природы, ее явления. Мы понимали, что это – подстава, что Петя и Волк, заменявший нам еще не рожденного «Ну, погоди!» – всего лишь иллюстрация к тому, как понимал Сергей Прокофьев восприятие музыки детьми. Слушая, как Петя коряво идет по лужочку, мы пожимали плечами и отправлялись в свои собственные сны на тему Прокофьва. Дама на сцене продолжала восторженно рассказывать о зрительном содержании симфонических картин, но и сама понимала, что врет, что ее зря втянули в эту оскорбительную для детей историю – представлять их тупыми дураками, не слышащими музыку как музыку, как чувства.
Ребенок внутри богаче любой самой гениальной музыки. Она легко помещается в нём. Это взрослые стараются запихивать в себя музыку, ловят в ней откровения, которые ребенку ловить не надо – он в них живет. Это его естественная внутренняя среда, не осознанная в ряду взрослых атрибутов. Его позабавит и привлечет только хара́ктерный момент, парадокс, шутка, игра музыки с собой и с нами. Все остальное он мог бы назвать «да, ну и что?»

Попробуйте пошагать рядом с духовым оркестром, и вы поймете, что слушать его в наушниках смешно и бесполезно. Равно как и в динамиках, колонках, акустических системах.
Музыка должна быть живой. Всё остальное – лишь ее репродукция, более или менее похожая на оригинал.
Оригинал – в руках, губах, лёгких, но не на плече, диске или телевизионном экране. Даже при прямой трансляции это всего лишь репродукция. Музыка всегда существует только один раз и тогда, когда ее играют, и только там, где ее играют.

На Тропе звучало всё, что звучит, а это – всё. Двуручная пила, гитара, ножовки, кружки-ложки, вёдра и каны, много раз возникала волна изготовлений всяких свирелей, дудочек и флейт, растяжки тента играли партию контрабаса, мы увлекались этим лесным музицированием и вряд ли могли без него обходиться.
Играть вместе было легко, как и работать – каждый чувствовал, что у него есть роль, есть маленький договор с ним, часть которого – верность выбранному инструменту. Верность была действительна один вечер, завтра ты выберешь какой-то другой, но сегодня катай и тряси рис в своей маракасе – баночке из-под леденцов, издающей шуршащий в босса-новах бразильский звук и вкус. Подпевать и приплясывать никому не возбранялось, каждый делал что хотел, прислушиваясь к другим, сливаясь с ними в поток ансамбля.
Так же ладно работал «тропяной комбайн», состоящий из разных людей с разными инструментами, – после него оставалась готовая отрихтованная тропа. За каждый сантиметр готовой тропы мог ответить каждый, но могли и все. Это была не коллективная ответственность, а индивидуальная ответственность организма, который и есть Тропа, – ответственность группы как персоны. Никто не споткнется на тропе, сделанной Тропой, хоть днем, хоть ночью, когда многие будут видеть ее внятное серебристое свечение.
Все группы мышц работали на тропе, работа была желанным праздником, усталость вызывала растерянный смех у ее владельца – забыл отдохнуть? Самозабвенно, – вот какое слово подходит и к тропяной музыке, и к работе. Самый тяжелый труд был самым престижным, к нему рвались все. Маленькая буква «Р» на одежде означала «рабочий», «готов к любой работе». «И первая тропа с названием «работа», – пел Визбор, а на Тропе – Дима Дихтер, и все понимали о чем речь. Все группы мышц, все группы извилин, вся группа людей с глазами, уставшими от восторга, глазами странника, путника, преодолевающего бездорожье, глазами друга, благодарно глядящего на тебя после трудного дня. Такие взгляды – как блёстки снежинок под Новый Год, как блики костра. Память хранит моментальные снимки этих глаз и предъявляет их в трудные времена.
«Друзей моих прекрасные черты».


Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

?

Log in

No account? Create an account