?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Записки до востребования. Отрывок 206
Юрий Устинов
2016
Часть текстов утрачена при пересылке.
Не редактировано и не вычитано автором.

Система чутка к стилю, к малейшему нарушению в мельчайшей части. Она, как ДНК, целиком меняет свои свойства при нарушении одного из множества знаков.
Система жизнеспособна и преодолевает множество экстремальных ситуаций, если является собой, если не изменена ни в каком своем знаке.
Например, самовольные изменения в этих текстах при их публикации – выставка чьих-то самостийных заголовков к фрагментам текста вызвали у меня протест в виде голодовки. Но протест не был понят, мой «соавтор» решил, что старик просто сходит с ума – подумаешь, к его строчкам свои приписали.
Голодовку пришлось прервать на 11-й день в связи с жестким этапированием, и я до сих пор не знаю, сняты ли эти чужие заголовки к моим текстам.
Чушь я пишу или не всегда – люди сами разберутся, но кто-то когда-то прочтет то, что я действительно написал и считал важным сказать.
Песенки, как я говорил когда-то, только фигурные обрезки, которые оставались при «вырезании» главного, – Тропы. А сама Тропа в попытках ее описания – здесь. Цельная, без измененных знаков. Без назойливых надстроек и подсказок, выставляющих читателя дураком, несмышленым недорослем, чуждым читаемому тексту, требующим каких-то подпорок и протезов.
Неприемлемо. Но редактуру одобряю – в рамках стиля. Я же не вижу, что пишу. Одной тавтологии тут полно может быть.


-


Степка путался в соплях до середины августа, левая сопля у него матёрая и зеленая, а из правой ноздри текла вода, – сущий холодовой ринит. Сопли были подарками родного детского дома, где всегда сквозило, зато наказывали привязыванием к горячей батарее парового отопления. Не били, но ходили мимо ревущего обожженца молча, не обращая на него внимания. Щедрые плоды сухого августа приводили Степку к витаминному удовлетворению, лицо его становилось слегка похоже на бутузов с этикеток детского питания, если бы не красный нос, цвет которого никакая пища изменить уже не могла.
Со Степкой, как и со всеми, мы говорили спокойно, доброжелательно и ровно, что, вне зависимости от содержания речи, приводило его в тихий восторг. Рот его приоткрывался, брови ползли вверх вместе с уголками губ, а позу он при этом имел как Ленин на броневике. Устремленный к нормальному человеческому общению, Степка мог часами делать какую-нибудь скучную рутинную работу, главное для него было то, что кто-то по-человечески говорит с ним и даже оставляет паузы, чтобы он мог вставлять туда свои слова. Если при нём говорить о нём с кем-то третьим, то Степка будто и не слышит, что говорят о нем. Третий человек долго, всё первое лето, не помещался в степкины диалоги, и только во второе лето стал помещаться, но Степка при этом заметно суетился и слегка нервничал, переключаясь, я разводил такие диалоги-триалоги пожиже и слегка притормаживал.

Кожаную Тату, психолога из какой-то структуры управления детскими приютами, нам послал некий сомнительный бог, она носила сапожки, неудобные в лесу, кожаную юбку и кожаную куртку, украшенную блестящими заклепками. Несмотря на неудобную обувь, она ходила вполне мужской походкой и любила на ходу похлестывать каким-нибудь деревянным хлыстиком по голенищам своих сапожек. Когда она приехала и поднялась к нам на лагерь, Степка ловил жука, да так и остался на четвереньках в позе птицелова, засмотревшись на Кожаную Тату. Мишка, стоявший неподалеку, тоже посмотрел на Кожаную Тату и так выплюнул изо рта травинку, которую жевал, будто травинка вдруг оказалась отравленной мертвой жабой. Он ушел в кусты, продолжая наламывать черничный веник для чая, а Степка застыл в позе птицелова.
Кожаная Тата поздоровалась со мной и сообщила, улыбаясь:
​– Красиво тут у вас!
Я согласился, мы прошли рядом несколько шагов, и я сказал:
​– Вот гостевая палатка, располагайтесь, отдыхайте и скажите дежурным – что вам еще будет нужно для комфорта.
Кожаная Тата решила для начала прогуляться к ручью, чтобы умыться, и я показал ей протропок, ведущий к воде. Она ушла, а я вывел Степку из кататонического ступора, и мы с ним присели на сиделки, – бревна, положенные у кострового круга.
​– А она чего? – спросил Стёпка настороженно.
​– В гости к нам, из Москвы, – сказал я.
​– А кто? – спросил Степка, почему-то не захотев повторять слово «она». Я сверил его реакцию с Мишкиной, чуть повел плечом и объяснил:
​– Она – психолог.
Чтобы звучало убедительно, я на слове «психолог» поднял вверх указательный палец. Степка беспорядочно зашмыгал носом, поскольку было только начало июля.
​– Ты жука поймал? – спросил я.
​– Какого? – удивился Степка.
​– Там, в траве, – показал я.
​– Не-е, – улыбнулся Степка. – Разжигу для костра собирал.
​– Костер же горит, – удивился я.
​– Ну, вдруг, – пояснил Стёпка.
​– Правильно, – сказал я. – Молодец. В жизни не должно быть никаких «вдруг».
Стёпка благодарно кивнул, будто от всяких «вдруг» тут же избавился, и глубоко, решительным шмыгом убрал зеленую соплю. Поднимаясь с ручья, к нам приближалась Кожаная Тата, постегивая себя по сапожку только что выломанным тонким прутиком.

Потерял поток текста.


Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Голодовка в Эпоху Фельетонизма – утрачивает черты формы протеста, но приобретает черты формы капитуляции: гладиаторы в Древнем Риме всё же набирали жирок – для защиты нервов и сосудов от ранений.

Потерял поток текста.

– Мюндрилла обстаралась! (с)

Edited at 2018-05-04 04:30 pm (UTC)