Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Записки до востребования. Отрывок 151
Юрий Устинов
2015-2017
Часть текстов утрачена при пересылке.

Не редактировано и не вычитано автором.

Кабинетное занятие группы, как всегда – по средам в 17-05 шло уже минуты три, когда запутываясь в слезах и соплях, вошел Динька, всхлипывая, подошел ко мне и сказал:
        – Вот.
        – Кто? – спросил я.
        – Пацаны какие-то, – сказал Динька. Губы его дрожали, под расквашенным носом явно пухла губа.
        – Рони, дай аптечку, – попросил я. Рони метнулся в подсобку, а я сказал группе неожиданно для себя:
        – Сегодня мы изучаем оказание первой медицинской помощи при травмах лица.
        – И по спине, – сказал Динька. Рони поставил мне на стол аптечку и раскрыл её. Все на своих стульях подползли поближе к нам и образовали полукруг. Швед своей длинной рукой дотянулся до Диньки и взял его за руку, Динька выдохнул.
        – Первое, что надо сделать, – дезинфицировать собственные руки и успокоить пострадавшего. Где это произошло?
        – Там, на проспекте, – сказал Динька и порывисто вздохнул.
        – Они ещё там?
        – Нет, они убежали. Их тётенька прогнала.
        – Их там уже нет, – говорю я группе. Она выдыхает, а я спрашиваю у Диньки:
        – Сидеть можешь?
        – Да, – говорит он, Дон тут же подставляет под него свой стул, и Динька садится.
        – Теперь спрашиваем – куда нанесены удары.
Динь смотрит на меня с ожиданием.
        – Спрашиваем у пострадавшего, – объясняю я ему. Он спохватывается:
        – А… Они говорят, – дай закурить. Я, говорю, не курю. Они говорят – сейчас курнешь, и тот мне сразу вот сюда, – показывает Динька на расквашенный нос.
        – Сейчас где болит? – спрашиваю я и осторожно ощупываю нос. Ничего не похрустывает, удар пришелся по хрящу. Динька морщится.
        – Больно? – спрашиваю я.
        – Чуть-чуть, – говорит Динька.
        – А здесь? – осторожно трогаю пальцами верхнюю губу.
        – Здесь – да, – говорит Динька. Я отворачиваю губу и вижу, что она рассечена изнутри, зубами. Рассечение небольшое, обрабатывать не надо, кровь уже остановилась, слюна отработает своё.
        – Они мне руки сзади прижали, а этот вставил мне сигарету, и они стали поджигать, – рассказывает Динька. – Зажигалкой обожгли.
Ожог небольшой есть. Я протираю все перекисью и кладу поверх караваевский бальзам Витаон. Попутно закрываю ладонью прямой свет, идущий Диньке в глаза и резко отвожу ладонь. Реакция зрачков нормальная.
        – Не тошнит? – спрашиваю я.
        – Нет, – говорит Динька.
        – Где еще больно?
        – Коленка.
Закатываем штанину, коленка содрана, но не сильно, перекись – йод.
        – А еще где больно? – спрашиваю я. Мы говорим спокойно, мы работаем. Динька дышит ровнее, перестаёт всхлипывать.
        – На спине.
        – Всем покажешь или только мне?
        – Всем, – говорит Динька.
Всем скопом рассматриваем его спину, но повреждений не видно. На всякий случай пробегаю пальцами по позвоночнику.
        – Уй, – вздрагивает Динька. Я легонько обнимаю его и чуть прижимаю к себе.
        – Больно? – спрашиваю я.
        – Нет, – говорит Динька.
Рёбра целы. Я отпускаю его из объятий, но он остается уткнутым в меня и не хочет выпрямляться. Два с лишним десятка рук тянутся к нему, но достают не все, Динька худой, на нем мало места.
        – Ладошкны, – ворчу я. – Оставьте ему дышать. Вопросы есть?
Все почему-то молчат и отводят глаза.
        – Нет вопросов? – переспрашиваю я.
Опять все молчат. Потом Дон говорит:
        – Есть.
        – Спрашивай, – говорю я.
        – Юр… зачем ты сделал представление как в цирке. У него же беда была. Ему больно было.
Тут мне все посмотрели в глаза, а я онемел.
        – Можно было просто все сделать, – сказала Лариска. – А то мы… как зрители…
Я уставился Диньке в макушку и, наверное, покраснел. Или побелел. Пол подо мной стал мягким, стул закачался. Я заглянул Диньке в лицо, – лицо спокойное, дышит ровно, успокоился.
        – Диньку к врачу надо, – сказал я. Динька тут же оживился, отпал от меня:
        – Не надо к врачу. Дома бабуля, она же медсестра ещё с войны.
И правда, его бабушка, вспоминаю, всю жизнь проработала операционной медсестрой.
        – Она дома сейчас?
        – Да. Она всегда дома.
        – Ты в порядке?
        – Да, – уверенно говорит Динька.
        – Мы проводим, – кивает Дон на Мику. Они поднимаются, вместе с ними встают Швед и Котёнок.
        – И мы, – говорит Швед. Всё идет как надо, своим чередом, но в воздухе повисло напряжение, и оно про меня.
        – Народ, Юрка не виноват, – говорит Динька.
        – Мы не говорим, что он виноват, – подаёт голос Гаденыш. – Мы считаем, что он неправ. Это разные вещи.
Я встаю в рост и говорю Диньке.
        – Денис, прости меня, пожалуйста, когда сможешь. Я был неправ. Я ошибся. Это моя дурь. Ребята правы. Так делать было нельзя.
        – Юр, Юр, нет-нет, – говорит Динька. Народ безмолвствует.
        – Народ, простите меня за то, что я заставил вас участвовать в этом. Я поступил безобразно, – говорю я. Все опять прячут глаза, им неудобно за меня друг перед другом, а Мика говорит:
        – Мы вернемся через двадцать минут.
        – И я, – говорит Рони и встаёт. Вслед за ним встают все, Динь хватает меня за рукав пиджака и тихонько треплет. Потом пожимает мне предплечье и все уходят. Уходят тихо, молча, в середине людского кольца – Динька, впереди – Дон, по бокам мощный Котёнок и Швед, сзади – Мика. Девчонки идут рядом за спиной у Диньки, все спокойны, будто отправились гулять, но молча. Я остаюсь один в комнате.

Через двадцать минут вернулся шёпот шагов, и в дверь просунулись две головы сестричек – Данилок. Они родились сразу друг за другом лет десять назад, но у них разные лица. Убедившись, что я в порядке, они синхронно мне кивнули и пропустили в комнату всех остальных.
        – Юр, мы всё обговорили, – сказал Гаденыш, – но нам надо немного договорить. К тебе вопрос есть.
        – Конечно, – говорю я. – Договаривайте, спрашивайте.
Все расселись как сидели, Мика сказал:
        – Юр, это было ЧП или обычное занятие?
        – Да, Юр, – говорит Швед. – Динь утверждает, что было чепе, а во время чепе руководитель ненаказуем.
        – Это было ЧП, – говорю я, – которое я превратил в обычное занятие. Я должен был прервать всё, оказать помощь, а потом продолжить.
Все сидят, думают, Мика с Доном переглядываются.
        – Юр, – говорит Мика. – Мы отменяем поход в субботу на воскресенье. В субботу потренируем палатку здесь в лесопосадке, а в воскресенье будем гулять с Динем по всем Мытищам. Мы пойдем по всем дворам, чтобы все видели его защиту.

Меня лишили руководства на выходные, это я должен был вести тренировочный поход перед областным турслетом. Лишили элегантно, отменив сам поход.
        – А когда встретим кто его бил, мы с ними это… – говорит Швед. – Побеседуем. Бить не будем. И ещё… это вот. Долгуня скажет.
Долгуша, назначенный недавно группой на пост самого доброго человека земного шара, говорит:
        – Юр, мы лишили тебя права самонаказания на месяц.
        – Что вы можете знать про самонаказание? – вскидываюсь я. – Откуда?
        – Мы знаем, – говорит Долгуша. – На месяц.
Это был удар, которого я не ожидал. Ослушаться группу нельзя, они действительно знают всё. Откуда? Самонаказание – очень личная штука, никто про него знать не может. Морда моя плывет, не мигая, где-то в глубине болота глупости, и я сам ее туда опустил. Гадёныш сидит и улыбается, я вопросительно киваю ему.
        – Целый месяц будешь кушать каждый день, – улыбается Гадёныш. – Думаешь, мы не знали?

Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

?

Log in

No account? Create an account