?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 111
   Лет в пять, впервые задумавшись о форме яйца и тщательно, секунды три, поразмыслив, я решил, что это изобретение курицы. Она решила, небось, что голове её цыпленка должно быть свободно, а то он глупый будет, и выработала такую форму. Через год я вдруг понял, что форму яйца каждая курица не вырабатывает – она вырастает из цыпленка, которому его мама, в свою очередь, передала эту форму как знание.
   Услышав, что существует спор о том, что было раньше – яйцо или курица, я озадачился этой проблемой, мне стукнуло уже лет шесть, и стыдно было бы ее не решить. Как обычно, сознание примеряло проблему ко множеству конфигураций ее возможного решения, они неслись быстрой чередой, но ни один набор воображаемых обстоятельств не подходил для решения – так подсказывал мой внутренний наблюдатель. Шли минуты, часы, годы, а проблема все не решалась. Новые знания и образы только обогащали саму проблему, но не вели к ее решению. Например, прочтение великой книги Джонатана Свифта про Гулливера, где рассказывалось о войне "остроконечников" и "тупоконечников" (с какой стороны разбивать яйцо) добавило еще один аспект – потребление яйца человеком, но проблему не решило.
 Пришлось думать о времени, о формах пространства, убедиться, что яйцеобразные планеты еще не открыты, а яйца, что было ужасно и открывало мне бездну собственного незнания, есть не только у кур, но у муравьев и даже каких-то фаберже.
   Пришлось с опасливой надеждой ощупать форму и собственных яиц, расширив сознание до понимания того, что нести яйца можно в самом разном смысле.

   Я научился рисовать яйцо, сообразив наводить циркулем на бумагу две разные по величине окружности и соединяя их от руки в нечто яйцеобразное, но проблема все равно не решалась, и я, в порядке самосохранения, стал получать удовольствие не только от решения проблем, но и от самого процесса поиска решения.
   Лет в четырнадцать, шляясь по югу Немецкой Слободы, я заинтересовался понравившимся мне домиком между Спартаковской и улицей Радио и стал расспрашивать – чей это домик. Мне объяснили, что там живет и работает опальный и запрещенный генетик Дубинин, который, о счастье! – изучает ту проблему про курицу и яйцо, которую решаю я. Ход оттуда до моего дома на Новорязанской занимал минут семь, в четырнадцать в Москве меня уже никто не мог обогнать, в ходьбе я достиг совершенства, и я стал ходить к загадочному дому Дубинина каждый день, впервые услышав про генетику практически в подворотне.
   Проблема "яйцо – курица – яйцо" к тому времени уже выросла в моем сознании до мучительных размеров, выйдя за свои птичьи пределы, ничто человеческое ей уже было не чуждо.
   Чередовались не только яйца и куры, то же самое – неведомое – происходило с войной и мирной жизнью, с галактиками и планетными системами, даже со всей вселенной вместе взятой. В какой-то миг я промежуточно понял, что яйцо и курица являются разными только в нашем сознании, а на самом деле это одно и то же. Театр и Шекспир – одно и то же, жизнь и смерть, родители и дети. Загвоздка состояла в том, чтобы понять что такое музыка, картина, скульптура, творение как таковое. Каковое оно таковое? Я решил, что это "яйцо для всех", когда каждый другой сделает из него такого цыпленка, которого предполагает, но по тем правилам, которые предложены творцом.

   Так я жил и рос в этой каше поисков смыслов отдельно взятым маленьким умишком и поклонялся людям, изредка зажигавшим свет в этих лабиринтах. Для этого они писали книги, и чтобы зажечь свет, нужно было только найти ту нужную книгу и прочесть её. Нужных книг дома было мало, я их давно прочел и устремился в Пушкинскую библиотеку, до которой от нашего подъезда секунд двадцать пути – она в бауманском скверике, возле трамвайного круга, выходящего к Елоховскому собору.
   Ненасытно чавкая мозгами в читальном зале, я стал сознательно забираться в историю, надеясь найти что-нибудь первоначальное в причинах жизни, но обнаружил там вдруг одного Платона, это был какой-то не наш Платон, наш учился в моём классе и книги не писал. Опираясь на свои фундаментальные знания о Платонах, я вскользь пробежал строки и понял, что это какой-то очень древний Платон, который ходит с каким-то Федром и разговаривает с ним. С Платоном все было изначально ясно, а вот Федр меня заинтересовал – он, как и я, открывал для себя мир. Из сочувствия к незнайке Федру и желания понять его опыт я прочитал насквозь все Диалоги Платона, почти ничего не поняв, но они стали вскоре возвращаться ко мне запомненными строчками, и я понял, что это – Книга и что Платон – тот, кто зажигает свет. Пришлось все перечитать еще пару раз, взрослея и набивая новыми словами и смыслами свой тощенький детский тезаурус.

   Множество книг рассказывали о величии и судьбоносности для человечества Великой Октябрьской Социалистической революции, но я не просматривал в этих произведениях бесспорных причинно-следственных связей, не видел кур и яиц и относился к таким книгам с осторожностью, оставляя их для прочтения себе – взрослому, который в состоянии будет понять их логику и правдивость. Мне, подростку, они казались сомнительными, хотя идея какого-нибудь светлого будущего всего человечества увлекала меня уже целиком, со всеми четырьмя лапами, внутренностями и котелком, вопросы задавало только сердце. Трамваи ходили по кольцу вокруг сквера, и он напоминал яйцо, из которого происходит весь маршрут и сам трамвай, а Елоховская церковь, единственный в Москве тех лет действующий собор, оставался загадкой: трамвай подъезжал к нему на конечную остановку той своей стороной, на которой не было дверей. Залезай в трамвай, садись у окна в левом ряду и смотри на церковь, пока он не поедет, но дверей, чтобы выйти к церкви, нет, они в трамвае только справа.

   В палисаднике перед библиотекой стоит Пушкин. В церкви, как мне казалось, стоит в самом центре таинственное яйцо на манер Фаберже, которое изображает и помогает понять причину всего. Оставалось только попытаться представить курицу Фаберже, но у меня это никак не получалось и мучило еще больше и гнало в библиотеку и по улицам города в поисках неведомых мне связей между явлениями, но воспоминания о морском, приморском детстве давали больше опор, чем улицы старой, деревянной еще Москвы. Оттуда пришла подсказка, что яйца надо высиживать в нужном месте и при нужной температуре. Чем больше я узнавал, тем обширнее оказывались проявления жизни. Их мельтешня в сознании заставляла подумывать о поиске общих законов жизни или – страшно подумать – о каком-то единственном ее законе, от присутствия которого она есть или нет.
   Я был уверен, что все люди, каждый человек, занимается подобными изысканиями и даже пытался говорить со взрослыми и сверстниками об этих поисках, но они, чаще всего, смотрели на меня странновато, не очень понимая о чем я сбивчиво пытаюсь спросить. Догадка о единственности каждого человека и особости его пути больно сразила меня, обозначив одиночество каждого и непонимания каждого каждым, но я справился с этим шоком дня за четыре и поставил его в ряд решаемых мною проблем. (без названия)
   Четырнадцатилетним я вступил в комсомол, это было 12 апреля 1961 года, всех заперли в школе, потому что полетел Гагарин, а я шел по пустынным московским улицам на бюро ВЛКСМ завода "САМ", что означало "счетно-аналитических машин". Они были нашими шефами, а я был участником всяческой самодеятельности, с которой мы выступали у наших шефов, и заводчанам нравились мои потуги на клавишах и способность сыграть любую мелодию, даже ту, которой еще нет в природе.
   Гагарин еще летел в космосе, а я уже входил через заводскую проходную в своё светлое будущее, где безбрежный космос плескался снаружи и внутри каждого человека. Ответив правильно на вопрос о "демократическом централизме", я перестал волноваться и вступил в благословенные ряды ВЛКСМ, уже выкопав недавно первые канавы на "золотом пляжу" в Новомихайловке, где будет "второй Артек" – всероссийский пионерский лагерь "Орленок". Алое пламя галстука на груди сменил скромный комсомольский значок, грудь остыла, и голова стала лучше работать – она была уже почти взрослой головой, но на лице еще не было взрослой отрешенности и скуки, я не видел их и не понимал откуда они берутся у взрослых, имеющих такие огромные возможности познания мира по сравнению с нами. Яйцо превращалось в курицу прямо у меня на глазах, в зеркале, но так и не превратилось окончательно. Почему – в этом мы с вами еще разберёмся.

   Да, кстати. Теоретический вопрос про яйцо и курицу я забросил и решать не стал. Ганс Христиан Андерсен перевел его в практическую плоскость, которая мне ближе всякой теории. Он сказал: "Не беда родиться в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца". Я не полез в утиные гнезда искать лебединые яйца, но с удовольствием отличаю гадких утят и осторожно бужу их самосознание. Действо это не простое, всегда разное как сами люди, требующее постоянной новизны и точности, которых до их совершения нет в опыте, а от промахов и неточностей не спасает никакое знание, никакая теория. Только чувство меры, но не сама мера, которую всегда нужно выкидывать – она одноразовая в отличие от чувства. В этом смысловом узле, на мой взгляд, и должно лежать "педагогическое образование", готовящее детского человека для детей, а не для взрослых, озабоченных детьми.

(2015-2017)
© Юрий Устинов

Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской. Все тексты написаны автором в тюрьме.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “автобиография” Tag