Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Записки до востребования. Отрывок 146
Юрий Устинов
2015-2017
Часть текстов утрачена при пересылке.

Не редактировано и не вычитано автором.

Лет в пять, впервые задумавшись о форме яйца и тщательно, секунды три, поразмыслив, я решил, что это изобретение курицы. Она решила, небось, что голове её цыпленка должно быть свободно, а то он глупый будет, и выработала такую форму. Через год я вдруг понял, что форму яйца каждая курица не вырабатывает – она вырастает из цыпленка, которому его мама, в свою очередь, передала эту форму как знание.
Услышав, что существует спор о том, что было раньше – яйцо или курица, я озадачился этой проблемой, мне стукнуло уже лет шесть, и стыдно было бы ее не решить. Как обычно, сознание примеряло проблему ко множеству конфигураций ее возможного решения, они неслись быстрой чередой, но ни один набор воображаемых обстоятельств не подходил для решения – так подсказывал мой внутренний наблюдатель. Шли минуты, часы, годы, а проблема все не решалась. Новые знания и образы только обогащали саму проблему, но не вели к ее решению. Например, прочтение великой книги Джонатана Свифта про Гулливера, где рассказывалось о войне «остроконечников» и «тупоконечников» (с какой стороны разбивать яйцо) добавило еще один аспект – потребление яйца человеком, но проблему не решило.
Пришлось думать о времени, о формах пространства, убедиться, что яйцеобразные планеты еще не открыты, а яйца, что было ужасно и открывало мне бездну собственного незнания, есть не только у кур, но у муравьев и даже каких-то фаберже.
Пришлось с опасливой надеждой ощупать форму и собственных яиц, расширив сознание до понимания того, что нести яйца можно в самом разном смысле.

Я научился рисовать яйцо, сообразив наводить циркулем на бумагу две разные по величине окружности и соединяя их от руки в нечто яйцеобразное, но проблема все равно не решалась, и я в порядке самосохранения стал получать удовольствие не только от решения проблем, но и от самого процесса поиска решения.
Лет в четырнадцать, шляясь по югу Немецкой Слободы, я заинтересовался понравившимся мне домиком между Спартаковской и улицей Радио и стал расспрашивать – чей это домик. Мне объяснили, что там живет и работает опальный и запрещенный генетик Дубинин, который, о счастье! – изучает ту проблему про курицу и яйцо, которую решаю я. Ход оттуда до моего дома на Новорязанской занимал минут семь, в четырнадцать в Москве меня уже никто не мог обогнать, в ходьбе я достиг совершенства, и я стал ходить к загадочному дому Дубинина каждый день, впервые услышав про генетику практически в подворотне.
Проблема «яйцо – курица – яйцо» к тому времени уже выросла в моем сознании до мучительных размеров, выйдя за свои птичьи пределы, ничто человеческое ей уже было не чуждо.
Чередовались не только яйца и куры, то же самое – неведомое – происходило с войной и мирной жизнью, с галактиками и планетными системами, даже со всей вселенной вместе взятой. В какой-то миг я промежуточно понял, что яйцо и курица являются разными только в нашем сознании, а на самом деле это одно и то же. Театр и Шекспир – одно и то же, жизнь и смерть, родители и дети. Загвоздка состояла в том, чтобы понять что такое музыка, картина, скульптура, творение как таковое. Каковое оно таковое? Я решил, что это «яйцо для всех», когда каждый другой сделает из него такого цыпленка, которого предполагает, но по тем правилам, которые предложены творцом.

Так я жил и рос в этой каше поисков смыслов отдельно взятым маленьким умишком и поклонялся людям, изредка зажигавшим свет в этих лабиринтах. Для этого они писали книги, и чтобы зажечь свет, нужно было только найти ту нужную книгу и прочесть её. Нужных книг дома было мало, я их давно прочел и устремился в Пушкинскую библиотеку, до которой от нашего подъезда секунд двадцать пути – она в бауманском скверике, возле трамвайного круга, выходящего к Елоховскому собору.
Ненасытно чавкая мозгами в читальном зале, я стал сознательно забираться в историю, надеясь найти что-нибудь первоначальное в причинах жизни, но обнаружил там вдруг одного Платона, это был какой-то не наш Платон, наш учился в моём классе и книги не писал. Опираясь на свои фундаментальные знания о Платонах, я вскользь пробежал строки и понял, что это какой-то очень древний Платон, который ходит с каким-то Федром и разговаривает с ним. С Платоном все было изначально ясно, а вот Федр меня заинтересовал – он, как и я, открывал для себя мир. Из сочувствия к незнайке Федру и желания понять его опыт я прочитал насквозь все Диалоги Платона, почти ничего не поняв, но они стали вскоре возвращаться ко мне запомненными строчками, и я понял, что это – Книга и что Платон – тот, кто зажигает свет. Пришлось все перечитать еще пару раз, взрослея и набивая новыми словами и смыслами свой тощенький детский тезаурус.

Множество книг рассказывали о величии и судьбоносности для человечества Великой Октябрьской Социалистической революции, но я не просматривал в этих произведениях бесспорных причинно-следственных связей, не видел кур и яиц и относился к таким книгам с осторожностью, оставляя их для прочтения себе – взрослому, который в состоянии будет понять их логику и правдивость. Мне, подростку, они казались сомнительными, хотя идея какого-нибудь светлого будущего всего человечества увлекала меня уже целиком, со всеми четырьмя лапами, внутренностями и котелком, вопросы задавало только сердце. Трамваи ходили по кольцу вокруг сквера, и он напоминал яйцо, из которого происходит весь маршрут и сам трамвай, а Елоховская церковь, единственный в Москве тех лет действующий собор, оставался загадкой: трамвай подъезжал к нему на конечную остановку той своей стороной, на которой не было дверей. Залезай в трамвай, садись у окна в левом ряду и смотри на церковь, пока он не поедет, но дверей, чтобы выйти к церкви, нет, они в трамвае только справа.

В палисаднике перед библиотекой стоит Пушкин. В церкви, как мне казалось, стоит в самом центре таинственное яйцо на манер Фаберже, которое изображает и помогает понять причину всего. Оставалось только попытаться представить курицу Фаберже, но у меня это никак не получалось и мучило еще больше и гнало в библиотеку и по улицам города в поисках неведомых мне связей между явлениями, но воспоминания о морском, приморском детстве давали больше опор, чем улицы старой, деревянной еще Москвы. Оттуда пришла подсказка, что яйца надо высиживать в нужном месте и при нужной температуре. Чем больше я узнавал, тем обширнее оказывались проявления жизни. Их мельтешня в сознании заставляла подумывать о поиске общих законов жизни или – страшно подумать – о каком-то единственном ее законе, от присутствия которого она есть или нет.
Я был уверен, что все люди, каждый человек, занимается подобными изысканиями и даже пытался говорить со взрослыми и сверстниками об этих поисках, но они, чаще всего, смотрели на меня странновато, не очень понимая о чем я сбивчиво пытаюсь спросить. Догадка о единственности каждого человека и особости его пути больно сразила меня, обозначив одиночество каждого и непонимания каждого каждым, но я справился с этим шоком дня за четыре и поставил его в ряд решаемых мною проблем.
Четырнадцатилетним я вступил в комсомол, это было 12 апреля 1961 года, всех заперли в школе, потому что полетел Гагарин, а я шел по пустынным московским улицам на бюро ВЛКСМ завода «САМ», что означало «счетно-аналитических машин». Они были нашими шефами, а я был участником всяческой самодеятельности, с которой мы выступали у наших шефов, и заводчанам нравились мои потуги на клавишах и способность сыграть любую мелодию, даже ту, которой еще нет в природе.
Гагарин еще летел в космосе, а я уже входил через заводскую проходную в своё светлое будущее, где безбрежный космос плескался снаружи и внутри каждого человека. Ответив правильно на вопрос о «демократическом централизме», я перестал волноваться и вступил в благословенные ряды ВЛКСМ, уже выкопав недавно первые канавы на «золотом пляжу» в Новомихайловке, где будет «второй Артек» – всероссийский пионерский лагерь «Орленок». Алое пламя галстука на груди сменил скромный комсомольский значок, грудь остыла, и голова стала лучше работать – она была уже почти взрослой головой, но на лице еще не было взрослой отрешенности и скуки, я не видел их и не понимал откуда они берутся у взрослых, имеющих такие огромные возможности познания мира по сравнению с нами. Яйцо превращалось в курицу прямо у меня на глазах, в зеркале, но так и не превратилось окончательно. Почему – в этом мы с вами еще разберёмся.

Да, кстати. Теоретический вопрос про яйцо и курицу я забросил и решать не стал. Ганс Христиан Андерсен перевел его в практическую плоскость, которая мне ближе всякой теории. Он сказал: «не беда родиться в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца». Я не полез в утиные гнезда искать лебединые яйца, но с удовольствием отличаю гадких утят и осторожно бужу их самосознание. Действо это не простое, всегда разное как сами люди, требующее постоянной новизны и точности, которых до их совершения нет в опыте, а от промахов и неточностей не спасает никакое знание, никакая теория. Только чувство меры, но не сама мера, которую всегда нужно выкидывать – она одноразовая в отличие от чувства. В этом смысловом узле, на мой взгляд, и должно лежать «педагогическое образование», готовящее детского человека для детей, а не для взрослых, озабоченных детьми.

В телевизоре – реклама какого-то средства. В кадре спящий ребенок и двое родителей. Мать восхищенно спрашивает у отца:
         – Как ты сумел его выключить?

Дальше идет реклама средства. Выключить детей – вполне взрослая забота, но забота детских людей – включить ребенка во всех смыслах этого слова. Детскими людьми могут быть родители, а могут и не быть.
Включить в жизнь, в обитание в семье и на Планете, в познание мира и себя. Включить во все смысловые цепи Жизни, вести за руку по улице Познания, потом идти по ней рука об руку, а потом – рядом, безмерно обогащая друг друга. Именно для такого пути природа производит детских людей, надо хорошо понимать и принимать это явление природы, как и рыцарей Детства – Януша Корчака, Ролана Быкова, Владислава Крапивина, Елизавету Глинку (по совместительству).

Лебединое яйцо может лежать в любом утином гнезде. Остальное нам разъяснят Мендель, Тимофеев-Ресовский с друзьями, тот же Дубинин, к которому я, щенок, так и не смог пробраться.

-

---------------------*---------------------

*           *           *
На пять звездочек я не тяну, пусть будет три. Пусть их зовут Мама, Папа и Я. В разбавленном, разведенном пожиже мире должны быть опоры, он разбавлен многоликим раствором пустоты, миражами развлечений и аттракционами придуманных кем-то чувств.
Это может быть повесть об утонувшей в социуме семье или о том, как двое воспитывают третьего, каждые двое – каждого третьего. Но если я запущу этот процесс написания, записи происходящего, то всё происходящее станет жить по своим законам и капризам, не обращая внимания на мои авторские замыслы и всякие соображения.
Я боюсь писать длинно, текст через несколько строк становится мне неподвластным, неуправляемым. Сначала это смешит, потом раздражает, а потом… что я могу с ними сделать, они уже все живые, куда живее меня. Я отпускаю их и перестаю записывать, они существуют сами по себе, будто я их бросил, они не придуманные и не «как настоящие», они настоящие. А уж в Заметках – и вовсе реальные люди, которых нужно описывать точно и вспоминать их слова точно. Не так уж широк коридор моей авторской свободы: или оставлять героев живыми и «вести репортажи», или, омертвляя их, выполнять «авторский замысел», где всё должно тупо подтверждать безмерную правоту автора в каждом суждении и обобщающем поползновении.
Мне проще и приятнее оставлять всех в живых, становясь невидимкой в происходящей в тексте реальности и не думая о пользе авторского порабощения собственных героев для самоутверждения. Говоря тропяным языком, я не буду накладывать вето на реальную и естественную жизнь оказавшихся в тексте людей.

*           *           *
В научной истории курицы и яйца есть всё, кроме Любви. Зачем она? Во имя чего она? Важно ли, что между яйцом и курицей есть еще и цыпленок? Что содержит в себе любовь в триаде «яйцо – цыпленок – курица»? Зачем любить цыпленка, если он и так станет курицей? Чья и какая любовь к яйцу, и есть ли она?
Оказавшись на пороге взрослой жизни перед этой уходящей в небо и под землю стеной вопросов, я замер в оцепенении, но вскоре понял, что эта стена закрыла мне путь во всю последующую жизнь, и занялся одиночным скалолазанием, преодолевая без страховки отрицательные склоны и отыскивая вслепую редкие зацепки, скрытые предрассудками и предубеждениями.

Неоправданных, нецелесообразных, нелепых чувств в природе нет, они все зачем-то существуют. Кто кого зачем и почему любит? Всё ли можно разглядеть на дрозофилах или не всё? Что содержит любовь без секса и секс без любви? В чем разница любви и любви? Где границы родительской любви? Если бывает плотская любовь, то есть ли плотская совесть и плотская честь? В общем, стенка, представшая передо мной была про любовь, и я отправился познавательно карабкаться по ней, попутно изучая всё, что проходил и/или видел. Путевое описание этого приключения вы найдете в этих Заметках, ибо ненависти в них нет, а равнодушие – защитная реакция на безвозвратную любовь, когда она является предметом торга, товаром, его эквивалентом или иным заменителем, который «как бы» любовь.
Слегка научившись отличать её от щедрости, сострадания и прочих эквивалентов, я нашел её бесконечной, как пространство и время и везде сущей, как единое поле. Являясь одного поля ягодами, мы попробуем с вами разобраться при чем тут цветочки и всё остальное, что радует или печалит глаз, ворошит память и душу, будит предчувствия и благоразумно носит на себе шапку-невидимку несказанного, необъяснимого, непознаваемого. Надежда верой обернется, любовью – страх. Пойми, я знаю маршруты по этой стене и знаю где крепить страховку. Проверено.
        
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

?

Log in

No account? Create an account