?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 93
   Тропа не потеет, у неё всё в порядке с водно-солевым режимом. Поэтому она пахнет земляникой, лесными орехами и молоком.
   Откуда берется запах молока, я не знаю. Живое молоко для нас редкость, есть только сухое и сгущёное. Парно́е бывает в альпике у пастухов, там же – сыр, арьян и творог. Пастухи нас любят, помнят и кормят. Мы отдаем им половину наших батареек для фонарей, но когда не отдаём – они нас любят и кормят так же. И мы их любили бы так же без всяких их угощений. В каждом из нас они быстро и легко распознают человека гор. Горный человек видит такого же издалека и узнает его по движениям, говору, манере общения, правильной увязке груза, свежести лица, по множеству других признаков. Горным человеком невозможно притворяться, им можно только быть. А уж если совсем далеко от вас идет человек – узнаете его по походке. Даже разные всадники в разных сёдлах покачиваются по-разному.

   Встреча в горах родственных друг другу по стилю жизни поколений происходит не так уж часто, поэтому она – праздник.
Группы бывалых туристов мы часто встречали в 60-х, в 70-х на горных тропах преобладали любопытствующие люди среднего возраста, привлечённые лёгким доступом к природным красотам. В 80-х дети (наши) спасали заблудившиеся в горах мелкие группы туристов, массовый туризм сходил на нет. В 90-х пришло дикое судорожное освоение бизнесменами от туризма природных объектов. В 2000-х встретить людей, идущих по горам, стало практически невозможно. Они еще как-то кишат на освоенных природных объектах, но не более того. Культурно оставлены только очень старые кострища, на месте новых – безобразные помойки и порубки, которые ни одно земное существо себе не позволит, кроме человека.
   Магистральные тропы зарастают, их ложе равняется с землей. Зачем идти, если можно доехать, или даже долететь? Поверхностно-потребительское отношение к природе проявилось в непотребных "стройках века", изуродовавших горное Причерноморье на тысячелетия.

   – Ну что, – говорит мне пастух Витя. – Опять лишил детей счастливого детства?
   – Мы сами! – защищает меня Серёжка.
   – Сами, – ворчит Витя. – Вы сами обросли волосами! – Смеется. Огромные пастушьи овчарки ласкаются к нам. Дружественно тянутся в нашу сторону лошадиные морды. Все дружно признают в нас своих. Бывалая собака-пастух пристально вынюхивает Килькину голову, потом подходит ко мне и зовет за собой. Показывает носом, тихонько скулит.
   – Что там у тебя? – спрашиваю Кильку.
   – Не знаю. Там шишка была. А теперь просто больно.
   – Почему не говорил?
   – Ну Юр, ну оно же чуть-чуть.
   Я благодарю собаку и лезу разбираться в Килькину голову.
   – Мужики, на молоко подходи с кружками! -командует ребятам Витя.
   – А мы? – тихо спрашивает Маринка. Мужики с кружками пятятся, освобождая проход лучшей половине человечества.
   – Ягод много в этом году, – говорит Витя. – Наберите, потолчём завтра с молоком.
   На Лагонаках есть все лесные ягоды, кроме морошки и клоповки. Витя говорит "Лугонаки", ему так удобнее, он из степных предгорий, там его станица.
   – Тебя погода не ломает? – спрашивает он.
   – Никогда, – говорю. – Чуять чую, но не ломает.
   – Меня ломать стала, – вздыхает Витя. – Только если крепкого выпью (щелкает пальцем по горлу) – отпускает. Тебе сколько лет?
   – Двадцать восемь, – говорю.
   – Ну вот… А мне уже за сорок. А этому маленькому сколько?
   – Скоро семь будет.
   – Надо ж. Ладно как по камням ходит. Давай по стаканчику?
   – Нет, – говорю. – Не принимаю.
   – На работе? – спрашивает Витя.
   – Вообще не принимаю, уже восемь лет как.
   – Не хочешь, или нельзя?
   – Не хочу.
  – Пойдём, чесноку-луку дам вам на шулюм, – говорит Витя.
   – Это очень хорошо, – отзываюсь я. – Мы уже неделю без них идём.
   – Перец надо? – спрашивает Витя.
   – Горошек?
   – Да.
   – Надо. У нас только молотый.
   – А лаврика?
   – Лаврушка есть, спасибо.
   – Пилы у вас наведены в этом году? В прошлом ножовки у вас тупые были и разведены криво. Я пацанов двоих учил тогда.
   – Они и навели. Вон они оба, возле костра.
   – Выросли, – говорит Витя. – Не узнать.
   – Год прошёл.
   – Чай сегодня наберите, – говорит Витя. – Завтра дождь будет.
   Чай – это чабрец. Или чебрец. В степи он зовется тимьян и запах там у него другой – резкий, терпкий. Чабрец вкуснее всех чаёв вместе взятых. Душистый, ароматный.
   Подходит Одноглазая лошадь, мы давно знакомы, она знает, что я люблю всех одноглазых, одноногих, одноруких, одноухих. Мы здороваемся, она шумно дышит мне в руки и ласкает их губами. Я даю одноглазой конфету "Дюшес", и она благодарно хрустит ею раза два.
   Витя смотрит на нас очень серьезно, и вдруг говорит:
   – Я понял, почему тебя дети любят.
   – Почему? – кокетливо придуриваюсь я.
   – Ты пахнешь нормально, – говорит Витя. Он очень серьезен, смотрит прямо в глаза и говорит с упором, будто сообщает важную тайну. Я отмахиваюсь. В этом мире все любят друг друга, а кто не любит – тот приболел. И пахнет от него этой самой болезнью во всех её проявлениях. У Тропы всё нормально с водно-солевым режимом.
   По склонам плывёт волшебный дух чабреца, особенно ароматный перед дождем. Собаки ищут укрытие, не ложатся на землю под открытым небом. Звуки бегущих по камням пенистых ручьёв хорошо слышны издалека. Тепло. Сухие травы. За перевалом клубится гряда облаков.
   "Будет ласковый дождь...", сказал Брэдбери, но дождь бывает всякий. Палатки оставляем пустыми, ночевать будем в балагане, на коше. Пастухи уже раскладывают на нем матрацы, телогрейки, шкуры. Это для нас.
   – Оштен шапку надел, – говорит Витя. – Сильная непогода будет.
   Подстилка пахнет деревенским домом, деревенским хлебом. Кто как живет – так он и пахнет.
   Балаганы сделаны из дранки. Ветер разговаривает с этими самодельными дощечками и настойчиво приглашает их с собой. Дранка держится, прошитая сталистой проволокой и прибитая к четырем столбам серьёзными гвоздями. Крыша тоже из дранки, она уложена как черепица – для стекания воды. В балагане есть железная печка, она не обогревает помещение, но на ней можно готовить. Её используют в непогоду, когда нос на двор не высунешь. Похоже, сегодня так и будет.
   – Шулюм поставь разогреть, пусть поедят, им теплее будет, – говорит пастух Миша.
   Шулюм – похлебка из баранины с добавлением овощей и всяческих приправ. Баранина – местная, свежая.
   Отара овец, блея и кашляя, устраивается на склоне вблизи балагана. Пастух Фёдор привязывает лошадей. Собаки в базе чешутся и немножко скулят. Баз – это низкая пристройка к балагану, тоже из дранки, для четвероногих. Над ним есть крыша.
   Собак – пять, пастухов четверо, лошади три. Овец не счесть. Много.
   Нас – восемнадцать. Шестнадцать ребят и мы с Леной, вторым руководителем, опытной московской туристкой с офицерским планшетом на боку.
   Еще не вечер, но быстро и сильно темнеет.
   – На речке ничего не оставили? – спрашивает Витя.
   – Нет, – говорит Полкан. Он отработал "последним глазом"– ничего не забыто, никто не забыт.
   – Юр, а почему собаки не лают, – спрашивает Полкан. – Я не слышал, чтобы они лаяли.
   – Это рабочие собаки, – объясняю я. Они будут лаять только если придет чужой. Волк, например, захочет подкрасться к отаре в пищевых целях.
   – Они, значит, слушают, как мы?
   – Да. И ухом, и носом. К тому же, это не комнатные собачки, которым надо все время привлекать к себе внимание.
   В базу́ уже несколько минут тишина.
   – Собаки отару оббегают, – говорит Сёма. – Я видел, они как будто считают овец.
   – Работают, – говорит Полкан. – Они и нас посчитали, когда мы подходили. Им главное чтобы никто не отбился.
   Помолчали, и девятилетний Сёма сказал:
   – Я никогда не отобьюсь.

   Полное лесное имя Сёмы – Семен Михалыч. Так звали полководца Будённого – Сёма брал все препятствия кавалерийским наскоком и внизу его звали Алёша. Лесное имя он получил после мужественного сражения с осами, когда он нечаянно разворотил осиное гнездо вблизи Базового лагеря.
   – Смотрите, – позвал Чушка, – воюет, как на коне скачет! Беги к нам, Буденный!
   – Семен Михалыч, – подсказал Василёк.
   – Во, точно, – сказал Чушка. – Конармеец.
   Больше десяти осиных укусов – опасно, Семена Михалыча отбили у ос и положили на места укусов салфетки с травяным настоем.
   – Чушь! – сказал Чушка. – Эти осы никакой пользы не приносят, только ползают по сливам.
   – По каким сливам? – спросил Василёк.
   – По спелым. Ты сливу – в рот, а там оса. Я три дня вот с такой губой ходил.
   Чушка показал размеры губы. Размеры были чудовищны, часть их терялась за горизонтом. Сёма посмотрел на него сочувственно и придвинулся поближе.
   – От них еще насморк, – сказал Сёма.
    – Не, – возразил Василёк. Это ты ревел.
   – Я?! – удивился Сема и снова все немного помолчали. Какая-то птица раскричалась в кроне, как торговка на базаре.
   – От гнезда отвлекает, – сказал Василек.
   – Чушь! – сказал Чушка. – Мы же никуда не идём. Чего ей отвлекать-то?
   – Сёмка за всех уже прошёлся, – сказал Василёк. – С запасом. Чушь, ты крылья поднял?
   Крыши палаток немного выступают за их пределы и похожи на крылья. Они так и зовутся. Чушка с Васильком – дежурят, их задача – всех накормить, отработать посуду, вынести на сушку спальники, приподнять крылья палаток и углы пола для просушки.
   – Да, – говорит Чушка, поглаживая коленку, – Я поднял крылья и улетел в небо.
   – Как же я один теперь обед сготовлю? – сокрушается Василёк.
   – Не-е, – говорит Чушка. – Я уже вот вернусь и пойду за водой!
   Чушка хлопает себя по коленке и идет за водой. Я копаюсь в "ташке", это полевой телефон. Лепесток у батарейки КБС обломался, и я пытаюсь восстановить контакт с помощью кусочка фольги. Чушка гремит каном на водозаборе в ручье. Я всё везде слышу. Будет надо – стартую моментально. Это привычное состояние взросляка на Тропе, оно не требует никакого дополнительного усилия. Обыкновенная постоянная готовность к бегу пополам с включенностью в происходящее. Чушка наберет воды и переступит в начале обратного пути косой скользкий ствол на склоне. Он его обязательно переступит, а не наступит на него. Тропа умеет переступать поперечные препятствия. Падение человека вообще редкость для Тропы. Я сам падаю не чаще одного раза в пять лет. А уж срубиться с какого ствола – вообще моветон. Как потом людям в глаза смотреть.
   Часто у нас падает Чебураня, он человек мягкий и бархатный, приземляется всегда хорошо. Внизу его зовут Мишкой. К августу все начинают падать редко, Тропа сменит ему имя. Оно всегда должно нравиться имяносителю, то, что не нравится – можно мигом отменить и все быстро узнают об этом и никто не вспомнит.
   Когда человек пробует стать иным, новым, он спрашивает у группы своё новое имя. У него – нового – другой взгляд, другое поведение, даже походка меняется. Примерил себя иного, – понравилось – оставайся в нём, а группа выберет из множества словотворческих приключений твоё Новое Имя.

   … Ночью нескольких овец побило градом, он был крупный и резкий. У одной собаки утром был красным один глаз, и она старалась стряхнуть его лапой. Всем им пригодился стрептоцид – порошок из нашей аптечки, а некоторым и другие лекарства. Все занялись лечением четвероногих друзей и упустили гречку – она подгорела, но не очень – съели.
  Скоблить дно кана от подгара захотели сразу четверо – это почетная и престижная работа на Тропе. Начал отчищать Ошик, но вода в ручье была ледяной и вскоре его сменил Гелька. Чумазый Ошик припал греться к железной печке и на всякий случай получил втирку пихтового масла в ладони ног, кружку горячего чая и мой свитер из собачьей шерсти из города Новосибирска. Получив на опихтованные ноги пару сухих шерстяных (верблюд) носков, он разрумянился и вскоре попросил чего-нибудь холодненького. Гелька оттирал днище возле балагана, вдали от ручья, нагрев воду в кане на железной печке.
   – В магазин поеду, – говорит пастух Витя. – Вам надо чего?
   – Нам бы сахару кило четыре, – говорит Лена. – Шакал съел.
   Перед подъёмом на плато ночевали в роскошном лесу, ночь теплая, народ попросился переночевать без палаток, и я разрешил (это мой сегмент ответственности в походе). Кот (Серёга) растянулся вдали от костра, подложив под голову мешочек с сахаром, килограмма четыре. Утром сахара под Котовой головой не оказалось, зато в мешке была дырка.
   – Юр, это шакал? – растерянно спросил по-турецки сидящий удрученный Кот.
   – Шакал, – подтвердил я. – Лучше корми кого-нибудь другого, шакал добра не помнит.
   – Угу, – мрачно согласился Кот.
   – Финита дольче вита, – сказал Чушка.
   – Обучим Котов ловле шакалов, – предложил Стрелец. – А то – всё мыши, мыши…
   Все согласились, но я сказал:
   – Дети, урок окончен.
   На Кота было больно смотреть, он переживал за общий сахар. Говорить на эту тему  дальше было лишним.
  – Дети, – заворчал Чушка голосом Бабы Яги. – Как тяпкой тяпать, – так мужики, а как вкусненькое – сразу "дети, дети"…
   – На, – протянул ему Василек свою карманную конфету "Барбарис". Карманная конфета есть у каждого, чтобы её можно было съесть когда хочешь.

(2015-2017)
© Юрий Устинов

Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской. Все тексты написаны автором в тюрьме.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “Тропа” Tag