Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Записки до востребования. Отрывок 119
Юрий Устинов
2015-2017
Не редактировано и не вычитано автором

Кого-то похищают инопланетяне, а меня в 1966 похитили дети. У них были пособники – мои школьные учителя, которые много лет смотрели, как вокруг меня кучковалась компания сверстников и младших, собиравшаяся по неведомым для меня принципам и признакам. Только позже, через много лет, перебирая в памяти эти времена, я понял, что почти всем им не хватало от их привычного окружения справедливости, как они ее понимали, защиты и тепла. Некоторым были интересны какие-то мои увлечения и занятия, вроде музыки, электроники, ходьбы как таковой, футбола, литературы, включая гриноведение, которым я занимался очень увлеченно в старших классах школы, горного, пешеходного и лыжного туризма и т.п.
Некто Колпачонок, семиклассник ростом с первоклассника, регулярно встречал меня по дороге в школу, здоровался и спрашивал:
  – Поговорим?
  – Поговорим, – кивал я.
  – Вот, хочу спросить, – уведомлял меня Колпачонок.
  – Спрашивай, – разрешал я.
Вопросы Колпачонка были обо всем на свете. Отвечая ему, я чувствовал себя как на экзамене. Речь шла о подводной археологии, истории племён, типах парусных судов, грузовиках фирмы «Студе-Беккер», музыке Центральной Африки, устройстве Солнечной системы и еще Бог знает о чем. Я был старше него года на три, чувствовал себя то ли дядей, то ли старшим братом, которого у него не было, и отвечал, выбирая до дна свои знания на различные темы. Особенно его интересовало распространение радиосигнала на разных частотах, и я тут же, на снегу рисовал ему, как короткие волны обегают Землю, отталкиваясь от слоев ионосферы. Иногда этого утреннего ликбеза ему не хватало, он ждал меня после школы, и мы бродили вдоль Яузы, и наше «поговорим» было бесконечно. Как-то мы добрели до Лефортовского парка, взяли на прокат лодку и до вечера то гребли, то дрейфовали по прудам, то путешествуя по Венере с братьями Стругацкими, то путаясь в переселении душ у Карло Гоцци в его великолепной сказке «Король-олень».
Колпачонок был прекрасным собеседником и замечательным слушателем, что большая редкость. Когда он слушал, всё рассказывали его глаза, очень выразительные и обладающие, когда надо, прямым пытливым взглядом, когда не отговоришься тем, что «жизнь – сложная штука», и надо отвечать так же, как спрошено, – честно и прямо.
В раздевалке я забирал его мокрые варежки и ботинки, вставлял на первых уроках в батареи отопления и сушил, передвигаясь вместе с ними по кабинетной системе.
– Это твой братик? – спрашивали одноклассники.
– Да, немножко, – говорил я.
Братик мой располагался за мраморной доской в колумбарии первого московского крематория, там с начала февраля 1957 года находилась моя мама, а неродившийся Братик находился в ней. Приходя туда, я здоровался с мамой, потом стучал в мраморную доску тройным стуком – звал Братика. Если постучать и сразу приложить ухо к доске, то услышишь ответный двойной стук. Это отзывается Братик через моё сердце. В 1957 я не знал, что он отзывается через мое сердце и думал, что он стучит мне из-за мраморной доски:
  – Тук-тук-тук. Тук-тук. Такая игра.
  Умирает летний день за окном.
  Это Братик мой пришел со двора.
  Это песенка моя ни о ком.
Я картошки на двоих наварю.
Я тропинку проложу по росе.
И вернемся мы домой к сентябрю,
Или, может, не вернемся совсем.

  Тук-тук-тук. Тук-тук. Такая игра.
  Закружился за окном первый снег.
 Это Братик мой пришел со двора.
 Это лето постучалось ко мне.

  – А есть у тебя на Земле самое любимое место? – спросил Колпачонок.
  – Конечно, – сказал я. Это бухта Инал, Шерпелева бухта, я там вырос. Там пусто, никто не живет. На побережье Черного моря уже почти не осталось диких пустых бухт, все заселено. А там до ближайшей населенки, села Бжид, аж семь километров лесом. Я жил в Шерпелевой подолгу начиная с грудного возраста, когда баркас джубгских рыбаков был мне люлькой, а их сети – пеленками. На траверсе Джубги в 40-х – 50-х годах рыбу не ловили, за ней ходили в Инал. Кефаль, ставрида, тут она ходила большими стаями, и ее ловили много, кормилось всё село.
  – А сейчас там что? – спросил Колпачонок.
  – Ничего. Там были развалины рыбацкого дома на взгорке, но от них остался только остов, фундамент. Море, лес и горы, больше ничего.
  – Ты возьмешь меня туда? – вдруг спросил Колпачонок.
  – Возьму.

Сейчас в Голубой Бухте, как называют теперь Инал, все застроено. На месте старого рыбацкого дома в Шерпелевой бухте, восточной части Инала, стоит губернаторская дача. Туапсинский эколог Женя Витишко, прошедший школу у Черновола в «Пилигриме» и написавший на заборе губернаторской дачи «САНЯ – ВОР» получил за это творчество реальный срок и отбывал его в той же колонии, в которой я пишу сейчас эти строки.
Я никогда не был в окурортченом Инале, и мне помнится по-прежнему пустая дикая бухта с особенно чистым небом и морем, особенно зеленым лесом, отделенная к востоку вертикальной скалой, которая продолжается подводными скалами, ведущими к таинственному Иналосу – древнему затопленному водой городу, где царствуют рыбы, можно сказать, что это был маленький Барьерный Риф моего детства, тут я близко знакомился с дельфинами, и они потом отыскивали меня на джубгском меляке, здоровались и играли «в ловитки».
В Бухте мы прожили с Колпачонком недели две, потом по берегу ушли в Джубгу и уже оттуда – повыше в горы.
К третьему уроку его варежки высыхали, а в конце четвертого высыхали ботинки. Каждый раз он заметно стеснялся забирать у меня эти высушенные вещи, я тоже стеснялся их отдавать из-за его стеснения, но обормоты из его класса никогда не давали ему самому что-нибудь посушить – не оставалось места. Они и свое-то все сметали на пол и топтали, они были подавляющим всё большинством, а Колпачонок только в 9 классе почти догнал меня по росту и набрал массу, необходимую для борьбы за жизнь у окошка школьного буфета на короткой переменке. Изгоем Колпачонок не был, просто он имел очень маленький вес, и стихия средней школы то топила его в своих мейнстримах, то выбрасывала на морены своих спонтанных лавин. Я тоже был в порядке, заведовал школьным радиоузлом, колотил по клавишам на вечерах, назывался Устиныч и всерьез, самозабвенно гулял со своей будущей женой, одноклассницей. При росте 188 с массой у меня было всё в порядке, и я вполне находил время и возможность помогать Колпачонку идти против течения и против ветра. Все-таки он был немножко Братик. Все-таки в детстве я выбирал себе игрушки с особенностями, выводящими их из верхнего ряда стандартных образцов. Это инвалидные игрушки, я всегда сопереживал им и хотел, чтобы их незащищенное одиночество закончилось. Ни в коем случае я не считаю, что Колпачонок был моей игрушкой; сказав так, я погрешил бы против истины и унизил бы в вашем сознании нас обоих. Но и я не был его игрушкой. Мы были друзьями. Братиками.

Нереформируемые системы, такие, как почта, тюрьма, ж/д или «группа поддержки меня» создаются всегда ретроградным женским сознанием. Делает оно это из лучших побуждений, но среда обитания таких систем меняется, а сами системы остаются прежними. Они – основа несомненности, главной материнской черты, породившей само понятие и ощущение «положено». Так положено, и всё тут. Выживать в меняющейся среде такие организмы не могут, они могут только тупо сохранять себя, продолжая воспроизводить ту среду, в которой гибнут.
Слово «женское», «материнское» не несет коннотацию «плохое». Оно – консервативное, упорно сохраняемое, несомненное, оно нужное, но когда оно преобладает в любом организме, включая социальный, диктует свои условия, сводит на нет все попытки изменения, включая изменения к лучшему, – чего ж тут хорошего? Консерватизм тоже хорош в меру, это классика жизни, проверенная временем. Баланс сохранения и изменения, самым близким примером которого должна быть семья, безусловно, нарушен. Его регулируют на самом деле не правители людей, а Солнце, и я рискну сказать, что он принудительно, противоприродно нарушен. Это внятный момент общечеловеческого, общественного суицида, после взгляда на себя в зеркало, которым оказался для человечества XX век. Человечество попросту не состоялось на планете Земля, эта затея породила толпы злобных и хитрых человекообразных обезьян, хорошо знающих повадки человека, среду и особенности его выживания и имеющего с ними внешнее сходство. Притворившись людьми, они перехватили власть над людьми и стали уничтожать их – в первую очередь с помощью паралича систем жизнеобеспечения. Культуру и образование, а теперь и медицину сослали в сферу обслуживания, сведя их к починке авто, покраске волос или массажу самолюбия. Принцип «так положено» («не хочешь – заставим») возведен в ранг государственной политики, а лозунг, призывающий убивать белые кровяные тельца потому, что кровь красная, стал государственной философией. Ты будешь поощрен, если убьешь то, что позволило себе несанкционированно шевелиться, а то и просто быть. Происходит создание искусственной ситуации в масштабах страны, планеты, кланов и блоков, это и есть суицид человечества. Куда же деваться тем, кто не только хотел бы жить, но и мог бы это делать? Посмотрим, еще есть немножко времени.
Детский суицид, немыслимый во вселенной, приговаривает земное общество к позору. Создав нереформируемый социум, человечество приговорило к смерти всё свое потомство. Социум должен меняться ежедневно, ежесекундно, иначе он – «имени товарища Прокруста». Он так же должен нормально сопротивляться изменениям, отбирая из лучших самые необходимые, но если он занят только самосохранением, – беда.
Развивая идею ручного управления человечеством из единого центра, рассмотрим возможное предложение партии и правительства передовым патриотам-мужикам освоить капитал Нобеля в его первоначальном завещании. Мотивы – пополнение казны обескровленного внешними врагами государства в противостоянии воротилам западного бизнеса.
Управление каждым человеком из единого центра – сталинская мечта сбывается. Залогом тому – одинаковые карапузы с симметричными лицами на обертках детского питания – будущие казенные стражи вновь обретенной ничтожеством пустоты. Антихрист заведует энтропией, но у него теперь все силовые ресурсы. У Бога остается один, но самый важный и недоступный дьяволу ресурс: Любовь.
Армагеддон происходит внутри каждого человека. И каждый решает сам – на какой стороне он сражается. В любом случае это – сражение за себя с самим собой. Обертка в виде «как бы» здесь уже не пролезет, всё по-честному.

Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

К этому сэмплу ещё хорошо стыкуются два текста:

!) "Зелёные холмы Земли" Р. Э. Хайнлайна (классика не стареет!);
@) "Ну, я попал!" некоего Котяры Леопольда (ГП-фик. Ну и что?);

Имхо, конечно.

Сейчас в Голубой Бухте, как называют теперь Инал, все застроено.

Гугл Ирт показывает, что Инал и Голубая бухта - это две локации по соседству, а не одна с разными названиями. В чём прикол?

Туапсинский эколог Женя Витишко, прошедший школу у Черновола в «Пилигриме» и написавший на заборе губернаторской дачи «САНЯ – ВОР» получил за это творчество реальный срок и отбывал его в той же колонии, в которой я пишу сейчас эти строки.

А нефиг УГ на заборах писать. Вот написал бы что-нибудь, вроде: «САНЯ – КЫШ! САНЯ – ПЫЖ!! САНЯ – ТОХТАМЫШ!!»... глядишь – и не посадили бы.

«Аполлон! Молнии куют циклопы! (с)», не забываем.



Edited at 2018-04-10 05:41 am (UTC)

?

Log in

No account? Create an account