?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 83
   Кого-то похищают инопланетяне, а меня в 1966 похитили дети. У них были пособники – мои школьные учителя, которые много лет смотрели, как вокруг меня кучковалась компания сверстников и младших, собиравшаяся по неведомым для меня принципам и признакам. Только позже, через много лет, перебирая в памяти эти времена, я понял, что почти всем им не хватало от их привычного окружения справедливости, как они ее понимали, защиты и тепла. Некоторым были интересны какие-то мои увлечения и занятия, вроде музыки, электроники, ходьбы как таковой, футбола, литературы, включая гриноведение, которым я занимался очень увлеченно в старших классах школы, горного, пешеходного и лыжного туризма и т.п.
   Некто Колпачонок, семиклассник ростом с первоклассника, регулярно встречал меня по дороге в школу, здоровался и спрашивал:
   – Поговорим?
   – Поговорим, – кивал я.
   – Вот, хочу спросить, – уведомлял меня Колпачонок.
   – Спрашивай, – разрешал я.
Вопросы Колпачонка были обо всем на свете. Отвечая ему, я чувствовал себя как на экзамене. Речь шла о подводной археологии, истории племён, типах парусных судов, грузовиках фирмы "Студебеккер", музыке Центральной Африки, устройстве Солнечной системы и еще Бог знает о чем. Я был старше него года на три, чувствовал себя то ли дядей, то ли старшим братом, которого у него не было, и отвечал, выбирая до дна свои знания на различные темы. Особенно его интересовало распространение радиосигнала на разных частотах, и я тут же, на снегу рисовал ему, как короткие волны обегают Землю, отталкиваясь от слоев ионосферы. Иногда этого утреннего ликбеза ему не хватало, он ждал меня после школы, и мы бродили вдоль Яузы, и наше "поговорим" было бесконечно. Как-то мы добрели до Лефортовского парка, взяли на прокат лодку и до вечера то гребли, то дрейфовали по прудам, то путешествуя по Венере с братьями Стругацкими, то путаясь в переселении душ у Карло Гоцци в его великолепной сказке "Король-олень".
   Колпачонок был прекрасным собеседником и замечательным слушателем, что большая редкость. Когда он слушал, всё рассказывали его глаза, очень выразительные и обладающие, когда надо, прямым пытливым взглядом, когда не отговоришься тем, что "жизнь – сложная штука", и надо отвечать так же, как спрошено, – честно и прямо.
   В раздевалке я забирал его мокрые варежки и ботинки, вставлял на первых уроках в батареи отопления и сушил, передвигаясь вместе с ними по кабинетной системе.
   – Это твой братик? – спрашивали одноклассники.
   – Да, немножко, – говорил я.
   Братик мой располагался за мраморной доской в колумбарии первого московского крематория, там с начала февраля 1957 года находилась моя мама, а не родившийся Братик находился в ней. Приходя туда, я здоровался с мамой, потом стучал в мраморную доску тройным стуком – звал Братика. Если постучать и сразу приложить ухо к доске, то услышишь ответный двойной стук. Это отзывается Братик через моё сердце. В 1957 я не знал, что он отзывается через мое сердце и думал, что он стучит мне из-за мраморной доски:
   – Тук-тук-тук. Тук-тук. Такая игра.
     Умирает летний день за окном.
     Это Братик мой пришел со двора.
     Это песенка моя ни о ком.
Я картошки на двоих наварю.
Я тропинку проложу по росе.
И вернемся мы домой к сентябрю,
Или, может, не вернемся совсем.

   Тук-тук-тук. Тук-тук. Такая игра.
   Закружился за окном первый снег.
   Это Братик мой пришел со двора.
   Это лето постучалось ко мне.



   – А есть у тебя на Земле самое любимое место? – спросил Колпачонок.
   – Конечно, – сказал я. Это бухта Инал, Шерпелева бухта, я там вырос. Там пусто, никто не живет. На побережье Черного моря уже почти не осталось диких пустых бухт, все заселено. А там до ближайшей населенки, села Бжид, аж семь километров лесом. Я жил в Шерпелевой подолгу начиная с грудного возраста, когда баркас джубгских рыбаков был мне люлькой, а их сети – пеленками. На траверсе Джубги в 40-х – 50-х годах рыбу не ловили, за ней ходили в Инал. Кефаль, ставрида, тут она ходила большими стаями, и ее ловили много, кормилось всё село.
   – А сейчас там что? – спросил Колпачонок.
  – Ничего. Там были развалины рыбацкого дома на взгорке, но от них остался только остов, фундамент. Море, лес и горы, больше ничего.
   – Ты возьмешь меня туда? – вдруг спросил Колпачонок.
   – Возьму.

   Сейчас в Голубой Бухте, как называют теперь Инал, все застроено. На месте старого рыбацкого дома в Шерпелевой бухте, восточной части Инала, стоит губернаторская дача. Туапсинский эколог Женя Витишко, прошедший школу у Черновола в "Пилигриме" и написавший на заборе губернаторской дачи "САНЯ – ВОР", получил за это творчество реальный срок и отбывал его в той же колонии, в которой я пишу сейчас эти строки.
   Я никогда не был в окурортченом Инале, и мне помнится по-прежнему пустая дикая бухта с особенно чистым небом и морем, особенно зеленым лесом, отделенная к востоку вертикальной скалой, которая продолжается подводными скалами, ведущими к таинственному Иналосу – древнему затопленному водой городу, где царствуют рыбы, можно сказать, что это был маленький Барьерный Риф моего детства, тут я близко знакомился с дельфинами, и они потом отыскивали меня на Джубгском меляке, здоровались и играли "в ловитки".
   В Бухте мы прожили с Колпачонком недели две, потом по берегу ушли в Джубгу и уже оттуда – повыше в горы.
   К третьему уроку его варежки высыхали, а в конце четвертого высыхали ботинки. Каждый раз он заметно стеснялся забирать у меня эти высушенные вещи, я тоже стеснялся их отдавать из-за его стеснения, но обормоты из его класса никогда не давали ему самому что-нибудь посушить – не оставалось места. Они и свое-то все сметали на пол и топтали, они были подавляющим всё большинством, а Колпачонок только в 9 классе почти догнал меня по росту и набрал массу, необходимую для борьбы за жизнь у окошка школьного буфета на короткой переменке. Изгоем Колпачонок не был, просто он имел очень маленький вес, и стихия средней школы то топила его в своих мейнстримах, то выбрасывала на морены своих спонтанных лавин. Я тоже был в порядке, заведовал школьным радиоузлом, колотил по клавишам на вечерах, назывался Устиныч и всерьез, самозабвенно, гулял со своей будущей женой, одноклассницей. При росте 188 с массой у меня было всё в порядке, и я вполне находил время и возможность помогать Колпачонку идти против течения и против ветра. Все-таки он был немножко Братик. Все-таки в детстве я выбирал себе игрушки с особенностями, выводящими их из верхнего ряда стандартных образцов. Это инвалидные игрушки, я всегда сопереживал им и хотел, чтобы их незащищенное одиночество закончилось. Ни в коем случае я не считаю, что Колпачонок был моей игрушкой; сказав так, я погрешил бы против истины и унизил бы в вашем сознании нас обоих. Но и я не был его игрушкой. Мы были друзьями. Братиками.

   Не реформируемые системы, такие, как почта, тюрьма, ж/д или "группа поддержки меня", создаются всегда ретроградным женским сознанием. Делает оно это из лучших побуждений, но среда обитания таких систем меняется, а сами системы остаются прежними. Они – основа несомненности, главной материнской черты, породившей само понятие и ощущение "положено". Так положено - и всё тут. Выживать в меняющейся среде такие организмы не могут, они могут только тупо сохранять себя, продолжая воспроизводить ту среду, в которой гибнут.
   Слово "женское", "материнское" не несет коннотацию "плохое". Оно – консервативное, упорно сохраняемое, несомненное, оно нужное, но когда оно преобладает в любом организме, включая социальный, диктует свои условия, сводит на нет все попытки изменения, включая изменения к лучшему, – чего ж тут хорошего? Консерватизм тоже хорош в меру, это классика жизни, проверенная временем. Баланс сохранения и изменения, самым близким примером которого должна быть семья, безусловно, нарушен. Его регулируют на самом деле не правители людей, а Солнце, и я рискну сказать, что он принудительно, противоприродно нарушен. Это внятный момент общечеловеческого, общественного суицида, после взгляда на себя в зеркало, которым оказался для человечества XX век. Человечество попросту не состоялось на планете Земля, эта затея породила толпы злобных и хитрых человекообразных обезьян, хорошо знающих повадки человека, среду и особенности его выживания и имеющего с ними внешнее сходство. Притворившись людьми, они перехватили власть над людьми и стали уничтожать их – в первую очередь с помощью паралича систем жизнеобеспечения. Культуру и образование, а теперь и медицину сослали в сферу обслуживания, сведя их к починке авто, покраске волос или массажу самолюбия. Принцип "так положено" ("не хочешь – заставим") возведен в ранг государственной политики, а лозунг, призывающий убивать белые кровяные тельца потому, что кровь красная, стал государственной философией. Ты будешь поощрен, если убьешь то, что позволило себе несанкционированно шевелиться, а то и просто быть. Происходит создание искусственной ситуации в масштабах страны, планеты, кланов и блоков, это и есть суицид человечества. Куда же деваться тем, кто не только хотел бы жить, но и мог бы это делать? Посмотрим, еще есть немножко времени.
   Детский суицид, немыслимый во вселенной, приговаривает земное общество к позору. Создав не реформируемый социум, человечество приговорило к смерти всё свое потомство. Социум должен меняться ежедневно, ежесекундно, иначе он – "имени товарища Прокруста". Он так же должен нормально сопротивляться изменениям, отбирая из лучших самые необходимые, но если он занят только самосохранением, – беда.
   Развивая идею ручного управления человечеством из единого центра, рассмотрим возможное предложение партии и правительства передовым патриотам-мужикам освоить капитал Нобеля в его первоначальном завещании. Мотивы – пополнение казны обескровленного внешними врагами государства в противостоянии воротилам западного бизнеса.
   Управление каждым человеком из единого центра – сталинская мечта сбывается. Залогом тому – одинаковые карапузы с симметричными лицами на обертках детского питания – будущие казенные стражи вновь обретенной ничтожеством пустоты. Антихрист заведует энтропией, но у него теперь все силовые ресурсы. У Бога остается один, но самый важный и недоступный дьяволу ресурс: Любовь.
   Армагеддон происходит внутри каждого человека. И каждый решает сам – на какой стороне он сражается. В любом случае это – сражение за себя с самим собой. Обертка в виде "как бы" здесь уже не пролезет, всё по-честному.

   На август Колпачонок уехал к дедушке и бабушке в Астраханскую область. Встретились мы в школе в начале сентября, он пригласил меня после уроков обязательно зайти к нему домой. Жил он в корпусах, через переулок напротив школы, где жил и наш во всех отношениях классный Анатолий Иванович Бычков и его друзья – львиная часть Утесовского джаз-оркестра, которых мы знали в лицо, благодаря оптимистической кинокомедии "Весёлые ребята" и нашим школьным вечерам живого джаза.
   Дома у Колпачонка были и мама, и папа, они встретили меня хорошо, но с загадочными улыбками и странной присказкой "Юра, вам тут Вовка сюрприз приготовил".
   Колпачонок велел мне пройти в большую комнату. Там было чисто прибрано, посередине комнаты стоял старинный стул с высокой резной спинкой.
    – Садись! – торжественно сказал Колпачонок.
   Я сел. Он покопался в ящике буфета и протянул мне большую столовую ложку, наверное, серебряную. Я взял ложку и сидел на стуле, не выказывая никакого любопытства. Колпачонок исчез и вскоре появился в проеме двери, кособочась от тяжелого эмалированного ведра, которое он тащил. Содержимое ведра было покрыто белой марлей. Он поставил ведро передо мной и сказал, снимая марлю:
   – Давай! Сколько сможешь!
   Ведро оказалось доверху наполненным черной икрой.
   – Это от дедушки с бабушкой! Они живут в Икряном. Так и называется "Икряное".

   С того часа я отношусь к черной икре спокойно. Литровую банку мне дали с собой, чтобы я наделал бутербродов для своей семьи.
   Колпачонок был доволен моим состоянием от съеденного, но никогда потом про этот свой сюрприз не вспоминал. Значит – кормил от души. Впрочем, он всё делал от души, ни с кем не вступая в торговые отношения и ничего не рассчитывая заранее, хотя в шахматы играл хорошо.
   У меня были две его фотографии, но на одной из них он в момент спуска затвора моргнул и остался бегущим по лестнице Елоховского собора с закрытыми глазами среди стартующей в небо стаи голубей. На другой, более ранней, глаза его были открыты, он сидел в зимнем пальто и шапке на парковой скамейке в Лефортово, мимолетная улыбка его была с хитринкой.
   Над Лефортовским парком высились большие монументальные корпуса какого-то завода, возведенные еще до войны. На крыше одного из них был различим маленький домик, неказистый, но прочный, будто ему на крыше и место.
   Позже я узнал, что это была туполевская "шарашка", где во время войны работали привезенные из сталинских лагерей авиаконструкторы.
   – А зачем там домик на крыше? – спрашивал Колпачонок.
   – Не знаю, – честно ответил я. – Странно как-то. И выхода из него никакого не видно.

   Братиков на Тропе было несколько, они были разными, но каждый был настоящим. Лесное имя последнего из них трансформировалось в новые имена по мере того, как он подрастал. Братик стал Братишкой, потом – Тишкой, а вслед за этим – Тихоном. На всех сложных маршрутах и в разведках я просил его встать замыкающим, мы разговаривали глазами о том, как себя чувствует группа, идущая между нами, о прохождении сложных и опасных участков пути, о погоде и неожиданностях, которые всегда таятся в любом, даже в самом маленьком путешествии. Тишка был абсолютно надежен, спокоен, невозмутим и корректен. Он всегда был самим собой, он падал с нами в пропасть в 91-м, потерял палец на руке, будучи к тому времени хорошим исполнителем песен. В сущности, он и пришел к нам на одном из фестивалей, зацепившись за группу за Летчика, который, в свою очередь, был поражен Тишкиной интеллигентностью и обходительностью. Поразить чем-нибудь аутичного детдомовского пацана надо было умудриться, но Тишка просто светился и на сцене, и в жизни, и Летчик заворожено смотрел на него, а потом спросил у меня:
   – А он захочет с нами?
   – Не знаю, – сказал я. – Ты у него самого спроси.
   Оказывается, Тишка хотел с нами, но стеснялся спросить.
   – И сколько времени вы собираетесь дружить? – ехидно спросил я.
   Летчик растерялся и пожал плечами, а Тишка улыбнулся и сказал:
   – Ну, если дружить – то всегда.
   Он был очень уютным человеком, с ним было хорошо в любом месте, в любой ситуации. Лагерь "Уютный" в верховьях Небуга мы назвали в его честь. В его всегдашней доброжелательности, учтивости, открытости и доброте жила сама Тропа, на которой он был совершенно естественным и органичным. В Ореховском фильме "Тропа" Тишка снят в проеме дольмена, занятый раздумьями о вечности, но говорящий почему-то голосом Летного:
   – Я как бы почувствовал себя изнутри.

   Значимость этого человека для Тропы трудно переоценить, он был Тропою, и Тропа была им. Его уральское солнце светило нам на Кавказе и в других краях, разгоняя морось, туман и непогоду, Тишка был "человеком спокойного солнца".
   Наверно, ответа нету,
   Хоть палец к виску приставь.
– Куда ты уходишь, лето?
– В себя ухожу, – в сентябрь.

   Я тоже был человеком спокойного солнца и остаюсь им. Поэтому мы с Тишкой всегда понимали друг друга с полувзгляда. Помню, зависли однажды вшестером высоко на крутом склоне, внизу после ливней бушевала река, сметая все на своем пути. Переглянулись с Тишкой, который шел замыкающим. Беда заключалась в том, что характер грунта изменился за несколько метров, буквально под нашими ногами – нам грозило соскальзывание, возвращаться было поздно, а ход вперед не предвещал ничего хорошего. Тишка, когда мы встретились глазами, чуть кивнул вверх.
   – Вперед – вправо – вверх по склону, – скомандовал я. Преодолев крутой участок, мы все вышли на пологую часть склона, смогли передохнуть и продолжили путь. Тишкины глаза спокойно лучились теплом и участием, он оценил этот "ход конем" и на секунду блаженно зажмурился. Я положил руку на сердце и тоже молча поклонился ему. Тишка чуть застеснялся и мотнул головой. Под ногами снова был плотный грунт, нормальная сцепка, и через пару часов мы уже топали в селе к магазину, чтобы закупить и принести продукты в отрезанные паводком лагеря.

   Мы вернулись полные продуктов. На Базовом уже ждали быстрые грузовые "челноки" – чтобы доставить продукты по лагерям. К вечеру накормили всех. Через три дня вода в реке спала, грузовые ходили в село опять бродами, пришла жара, запустившая прошедшие дожди в наливные, томные и крупные ягоды ежевики, которой внизу было много. На верхних лагерях она росла низкими одинокими кустиками по склонам, но и верхнюю, и нижнюю можно было растолочь в сгущенке – получалась прослойка для днярожденного торта или самостоятельное кушанье очень привлекательного вида, цвета и вкуса.
   В лесах Кавказа есть все ягоды, кроме морошки и клоповки, но растущая по низам ежевика – особенно плодородна и повсеместна.
   Забираясь на привалах в ежевичники или черничники, кормили собранными ягодами друг друга, так было приятнее, чем набрать и съесть самому. Руки мыли в каждом ручье и при каждой возможности, с грязными руками никого из горсти не накормишь, да и для пользования аптечкой, которая всегда бывает "вдруг", руки должны быть чисты.
   Морошка могла бы расти на подходах к скально-ледовому поясу, где местность равна тундре, но ее там не было. Клоповка вообще росла только на Сахалине, больше нигде в мире, и ягоды ее лопались, едва к ним прикоснешься, пытаясь сорвать.
Грибы и грибконтроль – отдельная особая песня. Ни один гриб не мог пойти в пищу, если не прошел контроля опытного взрослого человека. Исключение составляла "рыжая сыроежка" – млечник, которым бывалые тропяные ребята могли закусить в разведке или рабочей бригаде и угостить других, менее опытных в распознавании грибов.
   Распознавать съедобные и лекарственные растения учились все, всегда и везде. Токсичные растения, требовавшие специального приготовления или тщательной дозировки к общему употреблению не рассматривались. Учились распознавать "зверобой продырявленный (перфорированный)" среди прочих видов зверобоя, различать перечную, болотную и луговую мяту, безошибочно угадывать мелиссу среди похожих растений, правильно сушить душицу и кипрей, варить мимолетное варенье из "фейзалис алкикенги", компот из молодых побегов кавказской древовидной черники, смаковать черемшу и огуречную траву и далее, и подобное. Сорванное или срезанное растение сразу переворачивали вниз головой – комелем вверх, в этом положении ему не было больно и все важные вещества не улетали к солнцу. Позарившись на растение, вступали с ним в особые отношения, сорвать его можно только полюбив его и попросив прощения, ничего не рвали варварски с корнями и всегда оставляли кустик травы живым, способным на рост и размножение. Если растение противилось – его не брали, легонько кланялись ему и шли дальше, но большинство растений отдавали себя нам безвозмездно и с удивлением, что мы обратили на них внимание. Аптечная ромашка всегда вела себя кокетливо и тут же насыщала воздух своими азуленами и ромазуланами, зверобой делал вид, что везде остается самим собой – и на грунте, и в компоте, и в желудке, что было правдой. Цветки его вялились в бутылке грубого подсолнечного масла, стоявшей на солнечном пеньке, и получалось зверобойное масло, расправлявшее межпозвоночные диски, придавленные грузными рюкзаками. Зверобой пополам с золототысячником быстро избавлял от энуреза, но для них нужно было найти воду помягче, текущую по чистым камням и не оставляющую на них никакого налёта. Чай из каштанового цвета хорошо утолял жажду, бодрил и насыщал, но пить его следовало не чаще одного раза в неделю: каштановые цветки выводили из организма калий.
   Были запретные растения, всякие мандрагоры, они же скополии, адамов огонь и прочие несъедобные существа.

   Подсушивали желуди, толкли их с высушенным корнем цикория и варили "кофе". Белые грибы во влажных субтропиках сушатся с трудом, сушку делали редко, в августах, когда влажность воздуха заметно падает, но и тогда доводить белые грибы до ферментации удавалось редко.
   Любили шашлыки из грибов, особенно подходили для этого съедобный трутовик печеночник, он же "мясной гриб" и "польский белый", выраставший в субальпике и альпике до огромных размеров.
   Ловили форель. Шлепали в сапогах или босиком по взмученной воде против течения, на пальце – леска, на другом ее конце – крючок, на который плотно надеты нарезанные кружочки изоляции наших разноцветных телефонных проводов. Форель принимала их за червяков и цеплялась за крючки не только ртом, но и всеми частями тела. Это не та форель, которую продают нынче в магазинах, а настоящая, вкусная, царская, ее взрослая особь всего 20-25 см в длину. Запекали форель в костре, в углях, обернув глиной и положив к ней пару вкусных листов съедобных растений. Картошку в костре не пекли, это занятие было естественным, когда картошки и пионеров было много, а у нас и того, и другого было мало.

   Фруктарников на низких, до 600 м высотах было много. Одичавшие яблони, груши, фундук и терн росли на местах бывших поселений и одаривали нас компотами, вареньями и великолепной жвачной сушкой. Особенно любили кизил, который начинал созревать в августе. Раз-другой в последний месяц лета делали из него варенье к чаю.
   В альпике рос вожделенный чабрец, ароматный, открывающий дыхание. Его собирали, сушили, пили чай из чабреца, увозили в мешочках с собой. "Чабрец по-белому" заваривали со сгущенкой и смаковали долго, до самого дна. В степях тоже растет чабрец, его зовут тимьян. Степной имеет резковатый запах и вкус и отдает парфюмерией. Горный – чист и неназойлив, его вкус сопровождает всё бытие в альпике и соотносится с ним без изъятий.

(2015-2017)
© Юрий Устинов

Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской. Все тексты написаны автором в тюрьме.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “автобиография” Tag


К этому сэмплу ещё хорошо стыкуются два текста:

!) "Зелёные холмы Земли" Р. Э. Хайнлайна (классика не стареет!);
@) "Ну, я попал!" некоего Котяры Леопольда (ГП-фик. Ну и что?);

Имхо, конечно.

Сейчас в Голубой Бухте, как называют теперь Инал, все застроено.

Гугл Ирт показывает, что Инал и Голубая бухта - это две локации по соседству, а не одна с разными названиями. В чём прикол?

Туапсинский эколог Женя Витишко, прошедший школу у Черновола в «Пилигриме» и написавший на заборе губернаторской дачи «САНЯ – ВОР» получил за это творчество реальный срок и отбывал его в той же колонии, в которой я пишу сейчас эти строки.

А нефиг УГ на заборах писать. Вот написал бы что-нибудь, вроде: «САНЯ – КЫШ! САНЯ – ПЫЖ!! САНЯ – ТОХТАМЫШ!!»... глядишь – и не посадили бы.

«Аполлон! Молнии куют циклопы! (с)», не забываем.



Edited at 2018-04-10 05:41 am (UTC)