?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 75
   Тропа не занимается не только никаким "лечением", но и никакой "педагогикой". Она вообще ничем не занимается, кроме тропы, и это правда, а не кокетство какое-нибудь. Кроме свеже сделанной или восстановленной нитки тропы – все остальное – попутно.
   Поэтому, как говорит А.В. Суворов, "философствует сама тропа". Философствует, но не занимается философией и даже не различает ее в потоке бытия, как, впрочем, и все остальное. Такая неразъятость мне по душе, она продуктивна для цельности личности и мира. Все ее искусно и искусственно различаемые и разделяемые ветви, будь то психология или ботаника, в настоящей жизни никем не разделены и являют собой целое, под названием жизнь.
   Узким спецам на Тропе как-то не по себе. Они не понимают – что происходит за узкими пределами их компетенции, не понимают взаимодействий того и этого, взаиморастворений всего во всём.Логика любого искусственно выделенного процесса для них выглядит деформированной неведомыми соседними с исследуемым процессами, и они не понимают почему и как происходят всякие изменения в человеке или группе в рамках одной логической схемы. Жизнь в не разъятом мире производит цельного человека, а спецы не понимают, откуда он берется.
   Кроме того, глупость – процесс творческий и увлекательный. Он затягивает. Глупость невозможно отменить, но она – хорошая почва для ростков смеховой культуры.

   Детям нельзя долго смотреть на обезьян, они могут узнать невыносимо много о себе и о людях. Это вредно для нежного организма и недоразвитого сознания :)
   (Надо для таких шуточек завести рубрику "взрослые мысли", а то спецы будут читать это всерьез.)

   Сеятель разумного, доброго и вечного двигается с завязанными глазами по необозримым полям заблуждений.
   Одно из них заключается в том, что чем младше ребенок, тем больше он своей бессловесностью похож на животное, тем больше к нему надо прилагать усилий на уровне животноводства и дрессуры.
   Есть много миров во вселенной, которые населены существами со вселённой в них душой. Они живут в очень разных условиях, им нужно время, чтобы обрести себя именно в этом теле и именно в этих условиях. На Земле это принимает форму человеческого тела и даже иногда выступает поверх него светящимся ореолом, но есть вселенные, где огонь не жжет, а кормит, где лучевая энергия видима, а свет – нет, где ты неподвижен миллиардами лет и потому жив.
   Чтобы освоиться в новом доме, поселке, городе, нужно время и нужны усилия. Эти усилия состоят из тех, которые позволяют быть в мире благодаря ему, и тех, которые – вопреки. Человек пришел улучшить мир, для этого ему нужно выжить, подчиняясь местному "законодательству" – физическому, химическому, космогоническому. Между выживанием и активным переустройством мира проходит вся жизнь человека.
   Разумеется, я упрощаю и вульгаризирую таким эскизом мироздания картину мира, но это – промежуточный эскиз – чтобы понять, упростив. Потом усложним обратно.

   Тело является для вселённой души тоже частью мира, в который она прилетела в командировку. Закончив с откровенно рефлекторными движениями, позволяющими ощутить себя и своё ближайшее окружение, ребенок переходит к наблюдению мира и его испытанию собственным воздействием (наконец-то я пятнами вспоминаю давно утерянную "Наивную педагогику"). Этот Паганель-алхимик тянет к себе всё, что хочет познать, его любознательность коня на скаку остановит и до последнего будет смотреть на перебегающие огоньки в горящей избе.
   Бесстрашие познающего мир ребенка – оглушительно. То, чему он сам себя подвергает, не снилось никаким дидактическим людям.
   Скоро он научится говорить – только потому, что мы его не понимаем, а пока – идет, бежит нетвердым шагом неосвоенного тела в поисках чувств, всех их пяти – как минимум. Отсутствие вбитых логических схем, последовательностей и запретов делает каждого ребенка чрезвычайным, драматическим познавателем жизни. Знание для него – не коллекционная бабочка на булавке, а бабочкино крыло – цвет – цветок – небо – солнце – ритм крыльев…
   Он верит вам, чтобы выживать, и не верит вам, чтобы обустраивать мир. Годам к четырнадцати он почует себя самостоятельным для переустройства и начнет свои первые опыты, это будет исполнение собственного назначения с поправкой на приобретенные знания (чувства) и на косность родительской опёки – из любви к вам.
   Разочарование первыми опытами переустройства (обустройства) мира может вызвать у ребенка шок, этот шок может зафиксироваться как лоно всех последующих мотиваций. В этом случае рождение гражданина не происходит, или оно уже вовсе кривое.
   Что делать с таким ушибленным своими малыми возможностями ребенком?
   Ну, во-первых, – обеспечиваем же мы возможность достойной жизни тем, кто воевал в "горячих точках", кто потерпел "при исполнении". Травмированный собой и миром подросток должен иметь достойную жизнь, даже если он никогда уже не попытается обустраивать мир. Шок вполне лечится тем, что Тропа называет "Спокойным Солнцем" и, кто знает, какие силы еще соберутся в нашем пациенте – мы и они живы потому, что ничего не знаем.
   Методика Иванова выводила подростка в сообщество, где он защищен, где он может не в одиночестве своём обустраивать мир. Огромный детский СССР почувствовал прелесть коллективного жизнетворчества, и по всей стране пошла "волна" коммунарства, так напугавшая чиновников и чекистов.

   Важнейшее для человека-подростка время – поиск единомышленников, единочувственников, соратников. В ход идет всё, что является приметным и распознаваемым стилем, очень высоко ценятся маркеры, которые могут быть названием-стилем групп, сообществ, все будут искать не человека, как Диоген, а сообщество, свою стаю. Подросток готов на компромиссы с самим собой в поисках стаи и при вхождении в неё. Стиль стаи расскажет ему всё про эту стаю, но если другая, близкая по духу, не предвидится, он пойдет в эту, отмечаясь обрядами и самоотверженно сжигая мосты.

   Одной из таких стай является Тропа, она живет по законам естественной самоорганизации подросткового сообщества. Авторитеты в таких стаях вовсе не люди, а лишь символы той или иной жизни, выбирая между ними – выбираешь саму жизнь. Всю жизнь продолжается этот выбор, и существует он в каждом мгновении текущей жизни. Невозможно выбрать себя раз и навсегда, приходится подтверждаться мыслями, словами и делами, – всю жизнь.

   Итак, мы вскользь коснулись периода жизни человека от грудного до подросткового возраста, выделив в ней своим вниманием линию от адаптации-социализации к попыткам обустройства мира. Такой ракурс представляется важным для понимания как первых опытов ребенка, вступившего в диалог с миром, так и для понимания проблемы использования этого опыта для обустройства мира и обустройства себя в мире и мира в себе. Во, как я загнул, почти по-научному, аж самому смешно.
   – Юр, почему рожденные в неволе все такие отмороженные? – спрашивает Алька.
   – Потому, – говорю я. – Не все, на Серенького посмотри. А у тех, кто не вынес рождения в неволе – атрофия как протест. Они мстят, не зная того, всем без разбора. Человек, отягощенный каким-нибудь ущербом, должен быть интеллигентом – понимать себя. Не все дотянулись. Имеют право.
   Алька кивает. Он всегда все понимает, если не целиком, то очень большими кусками, целыми созвездиями взаимосвязанных смыслов. С ним очень легко говорить, если говорить внятно и точно. Радость говорить с Алькой расположена у меня по центру грудной клетки, но легко достает за пределы макушки и пяток. Дружище, у нас нет разницы в возрасте. Только в опыте. Позволь поклониться тебе, родителям твоим, всему роду твоему за то, что я могу говорить с тобой. Говорить с тобой – это счастье.
   Девяностые, мы идем по Питеру, грязному, замусоренному, полному беспризорных и бомжей.
   – Если атрофия, – можно протез поставить, или новое вырастить, – рассуждает Алька. Я молча обнимаю его за плечи и шагов десять мы идем как четырехногое существо. Алька спокойно улыбается, но лучики мыслей опять одолевают его, проступают в походке, пробегают по лицу.
   На углу кривляется желтый клоун с приставным носом. Перед ним на асфальте клетчатая кепка, в ней пара медяшек. Алька молча смотрит на меня, и я разжимаю в ладони несколько монет.
   – Давай вот эту положим, – говорит Алька. – У него там одни медяшки.
   Мы готовимся переустраивать мир. Алька тренирует поисковую чуйку – учится чуять людей там, где видимость закрыта. В подвалах, например. Учимся читать и неведомую постороннему глазу "беспризорную книгу" города. Бездомные оставляют множество следов и знаков, которые многое рассказывают про них. Это можно читать как текст, если видеть.
   Беспризорные Альку уважают. Он мог бы повести их за собой, но вести пока некуда, нас выкинули из единственного нашего помещения, выкинули в буквальном смысле, с вещами. Нашу задумку о том, как из беспризорных готовить социальных спасателей, помогающим беспризорным, на осуществление которой мы приехали, похоронит коррупция, помноженная на мутные слухи, которые сопровождают меня с 1971 года. Но другого меня, не отягощенного молвой – нет, приходится пользоваться этим.

   Алька забегает в очередной блошиный ряд, их полно в Питере на улицах, и возвращается с вытянутым лицом:
   – Юр, там бабушка часы большие продает, старенькая такая, в шляпке. Они в детской коляске у нее лежат.
   Алька опускает глаза, делает видимое усилие над собой и добавляет тихо:
  – Они без стрелок…

   Алька говорит про часы без стрелок, я тут же вспоминаю Бергмана и на секунду погружаюсь в вечный ужас "Земляничной поляны".
   – Рынок похож на картины Босха, – говорит Алька.
   – Может, у него там есть стрелки без часов, – пытаюсь я наложить пластырь на Алькину рану.
   – У него не надо брать, – говорит Алька. – Только видеть.
   Мы очень долго, минуты две идем молча. Возле обшарпанной девятиэтажки Алька останавливается и делает стойку, как охотничья собака.
   – Мне кажется, здесь двое, – кивает он на маленькое квадратное окошко в подвал.
  У нас с собой несколько пакетиков, в них всякие мелкие мелочи вроде йода, бинта, конфет и аспирина. На пакетиках – наш логотип, по которому нас можно будет узнать.
   – Два? – спрашиваю я Альку.
   – Два, – кивает он.
   Два пакетика летят в темноту подвала, в тёплую темноту, чуть согретую чьим-то дыханием, по этому теплу Алька и засек обиталище. Тревожить мы никого не будем. Через пару месяцев они придут к нам сами, они будут доверять нам и понимать, что мы никак не посягаем на их свободу, но предлагаем знать, что для них есть и другая версия жизни. Носителями другой версии являются Алька, Дим и еще несколько ребят, приехавших на развёртку Тропы в Питере.
   – Ты замерз, – говорит мне Алька. – Давай возвращаться, на сегодня хватит.
   Он идет слева, страхует меня от падения на левую сторону, я еще в хрустящем состоянии после аварии. Вправо более-менее падать можно. Но лучше вообще никогда не падать. Можно ли так прожить? Не знаю. Надо попробовать. Не должен же Алька вечно подпирать меня слева, у него своя жизнь будет. А пока это – наша жизнь.
   – Здравствуй, Алька, – говорю я.
   – Здравствуй, Юрка.

(2015-2017)
© Юрий Устинов

Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской. Все тексты написаны автором в тюрьме.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “экстремальная педагогика” Tag


Даже если не впиваться во всякие не сильно приличные темы... с некими "последними" и "бумажными" подробностями... Всё же вопрос о степени эшелонированности клеветы в адрес Ю. М. Устинова начинает меня не на шутку беспокоить... и даже не только и не столько достинутым градусом неадеквата.

Но это уже предположение из разряда разницы между структуральной лингвистикой и релевантологией.

Как в своё время выразилась одна широко известная в Нижнем Тагиле баба-валя: – ...И только от Вас самих теперь зависит, что за след Вы оставите за собой. След, чтобы вытерли паркет и посмотрели косо в след? Или другой, прекрасный след, в чужой душе на много лет? (напутственное слово выпускникам ПГ, 1997г) О, Судьба! Хохот твой – грозоподобен!

Так для кого (и, в особенности – по каким причинам?) Тропа – The Patch, а для кого – The Trail?


Котлу сказал, кичась, горшок:
«– Где пузо ты измазал в саже?»
«– Не быв у нас на кухне даже,
Молчи ты, гладкий дурачок,
Молчи, своей не чванься кастой!
Да, ручка у тебя чиста,
Но есть и скрытые места:
Попробуй, задницей похвастай!»
(И. В. Сталин Гёте.)


Edited at 2018-04-06 10:43 am (UTC)