?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 73
   Есть психиатры, которые жалеют детдомовских детей, присланных к ним по разнарядке на химическое воспитание. Я заметил, что они, как правило, закончили не психиатрический, а другие факультеты – терапия, неврология, педиатрия.
   Они понимают, что у присланных к ним детей проблемы не с психиатрией, а с воспитателями и администраторами детского ГУЛАГа.
   Заколоть детей до желтизны в глазах и волосах, сделать из них их собственные тени – не ахти какая задача, и большинство специалистов справляется с ней успешно. Детдомовским некому не только жаловаться, но даже просто рассказать о том, что с ними делают. Уничтожение детей с протестным поведением происходит в тишине, они не напишут письмо в какую-нибудь редакцию и не позвонят на радиостанцию в прямой эфир.
Детей, адекватно, по-детски противостоящих произволу, много, больше, чем принято думать, просто у них разный порог протеста, разная степень накопления негатива и разная скорость возвращения его обществу, не говоря уж о разном качестве такого возвращения.

   "Ты равен тому, кого понимаешь", – эта Гётевская формула выполняется психиатрами весьма своеобразно. Институтские знания, преломленные сквозь призму множества собственных тараканов и помноженные на жажду абсолютной власти над людьми, творят чудеса. Чудеса эти заключаются в полной зависимости больного (или здорового) от каверз мыслительной деятельности доктора и в абсолютном, рафинированном бесправии. Если ты редко стучишься в кабинет врача – ты избегаешь его, такого замечательного, лучше всех, отца родного. Если ты часто стучишься – ты навязчив. Что такое "часто" и что такое "редко", определяет сам врач, он же трактует как ему удобно детали твоего поведения, о которых ему докладывает средний и младший персонал. Безграничный произвол врачей и безграничное бесправие больных – вот что такое психиатрия, где клевета на тебя среднего и младшего персонала смотрится мелким атрибутом, невинной забавой.

   Попадая в поле такого произвола, детдомовский ребенок, который в принципе к произволу давно привык, испытывает новое для себя чувство безысходности, он ищет опоры и не находит. Тут же в него льётся всякая химическая дрянь, и родной детский дом кажется уже сказочной страной, а звери-воспитатели – добрыми волшебниками. И если уж вкрадчивый врач говорит ему, что "я твой друг, деточка, и хочу тебе помочь", то, наверное, есть что-то еще более ужасное, запредельно вероломное и отнимающее у человека самого себя.

   Этот ужас я видел у одиннадцатилетнего Андрона, посетить которого в психушке удалось только через шесть недель после его "госпитализации". Андрон вышел ко мне ровный и чинный, как оловянный солдатик, сел на табуретку и вряд ли понимал что происходит – лицо его было плакатно ровным, отсутствующим. У Андрона кожа была не только желтоватой от аминазинов - она имела матовый восковый оттенок, и меня это напугало.
   Ещё, когда я пошел к его врачихе и уже немного поговорил с ней, она вызвала в кабинет Андрона, его привели, и врачиха спросила протяжно:
   – Ты знаешь этого дядю?
   Андрон в несколько шагов добрался до меня, сидящего на стуле, взял в обе руки мою ладонь и уткнулся в нее лбом. Походка у него была "экстрапирамидальная".
   – Поня-атно, – сказала врачиха. – А ты поедешь с дядей?
   Андрон удивленно посмотрел на меня. Он молча спрашивал моего согласия. Руки его забились в моей ладони, как птицы. Я глазами сказал ему: "Да".
   – Пое, – прохрипел Андрон. – Поеду.
   Руки его перестали трепетать, он ухватился за мою руку плотно и неотрывно.
   После этого врачиха и стала говорить про его вещи – ботинки и курточку.
   Есть фото, где Андрон сидит среди четырех или пяти закопчённых котелков, висящих на рогатинах и пристойках . Он чумазый и очень серьезный.

   – Дронька, – позвал я тихо. - Как ты тут?
   Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я обращаюсь к нему. Желтый отсвет на лице, набрякшие мешки под глазами.
   – Та-а, – говорит Андрон, и я по голосу понимаю, что говорит он редко, голосовые связки "запеклись".
   – Как ты живешь? – спрашиваю я. Андрон отворачивается и смотрит на дверь, через которую его привели на свидание. Плечи его напряжены, вздёрнуты вверх.
   – Они ушли, Дронь, – говорю я. – У нас с тобой есть сорок минут. Мы сейчас в горах. Тянем дальше прошлогоднюю тропу. Помнишь водопад в форме буквы "Л"?
   Андрон поворачивается ко мне, у него чужие глаза. Он смотрит на меня, напрягая нижние веки и старается что-то понять. У него уже не детдомовские глаза. Они дурдомовские. Я беру его за руку, он покорно не отдергивает её, не реагирует, рука его беспомощно висит в моей, и я подкладываю другую свою руку, чтобы ему было удобнее.
   – Дроник, ты помнишь меня?
   – Та, – говорит он.
   – Ты сказал "да"?
   – Та, – говорит он.
   – Я прилетел к тебе через Сочи, оттуда к вам самолеты летают. Мы с тобой посидим немного, и мне пора обратно.
   Андрон слушает меня так, будто ему не понятен язык, на котором я говорю.
   – А что там у вас в детдоме? – спрашиваю я. – Почему они вместо Тропы отправили тебя сюда?
   – Та, – говорит Андрон и слегка пытается махнуть свободной рукой.
   – Тишка тебе привет передает. Ты помнишь Тишку?
   – Тишка, – говорит Андрон, и губы его начинают подергиваться.
   – Дыши, Андроник, – говорю я. – Выдыхай спокойно. Ты всё вспомнишь.
   – Она про мать мою задела, – с трудом говорит Андрон хриплым шепотом. – Вы, говорит, ублюдки.
   Он молчит, порывисто вздыхает и повторяет:
   – Ублюдки. Ублюдки.
   – Кто? – спрашиваю я. – Кто тебе это сказал?
   – Манюня.
   Андрон будто болезненно просыпается, на лице его боль, она мнёт его лицо и не дает говорить, он хочет говорить, но не может. Манюня – это завуч в его детдоме, сухая неказистая женщина средних лет с мужской походкой. Я глажу пальцы Андрона, глаза его блестят.
   – Юрка, – говорит он.
   – Это я, – говорю я.
    – Юрка. Юрка. Она говорит, твоя мать – сука, наплодила вас ублюдков, а сама села. И ты, говорит, наплодишь своих ублюдков скоро и …
   – Что, Дроник?
   – Ну… я в нее плюнул. А она мне каблуком…
   – Ударила?
  Андрон молча показывает на мужское место. Я читаю на его лице, что он переживал во время этого удара.
   – Она еще ударила и еще. Больно. Я ответил. Они вызвали мусоров, но приехали эти.
   – Психиатричка?
   – Да. Психи.
   – Когда тебя выписывают?
   – Никогда, – говорит Андрон и отводит глаза. Если он опять оглянется на дверь, у него будет срыв, – это видно. Его подергивает, он продолжает переживать драку с завучем в детдомовском коридоре, и я вижу всю эту драку по его пантомимике.
   – Как зовут твоего врача? – спрашиваю я.
   – Анна Анатольевна.
   – Она здесь?
   – Ушла, – говорит Андрон.

   Анна Анатольевна еще не ушла. Я представился, спросил о состоянии Андрона.
   – Андрея? – переспросила она.
   – По документам он Андрон.
   – А мы зовём его Андреем. Знаете… ремиссия, конечно, но в нем всё так лабильно… Ртутный мальчик.
   – Знаю, – говорю я, и выкладываю перед ней на стол свою бумажку с редакционным заданием. Она читает её, спохватывается – приглашает меня сесть.
   Я сажусь.
   Она вдруг спрашивает:
   – Вы хотите забрать его?
   – Да, – говорю я. – За этим прилетел.
   – А это достаточные полномочия? – показывает она на мою бумажку, которая явно произвела на нее впечатление. Не каждый день в районный городок прилетают мужики с редакционным заданием всесоюзной газеты.
   – Достаточные, – говорю я. – Детдом мы уведомим.
   – А где Андрюша будет? – спрашивает она.
   – В летнем лагере до конца лета, – говорю я. – Он – Андрон.
   – Да, – соглашается Анна Анатольевна. – Андрон. Но мне же надо на него документы приготовить.
   – Готовьте, – говорю я. – И позвольте мне по вашему телефону вызвать такси.
   – Да, пожалуйста, – разрешает Анна Анатольевна. – А как же вещи его? Сестра-хозяйка уже ушла.
   – Вещи передайте в детдом с ребятами, их здесь оттуда четверо.

   Часа через полтора мы едем с Андроном в такси в аэропорт областного центра. Он уткнулся в меня, погорячел и заснул. Пусть поспит, ночь впереди суетная, дорожная, со сдачей билетов на улетевший самолет и покупкой новых – взрослого и детского. Аэропорт считает, что дети являются детьми до двенадцати лет, а железная дорога – до десяти.
   Я никому его не отдам, Андрона. Пробегаю глазами выписку, в такси темно, когда фонари проносятся за окном, выхватываю строки "интенсивное лечение", что-то о "фрустрации", о проблемах контактов с медперсоналом. Чем лечили – не вижу, только "проведен курс лечения". С этим разберемся, желтизна – это аминазины, реже – другие препараты. Они звонили в детдом, хотели выписать, но никто за ним не приезжал. Аминазины – зелёный чай, "зеленый плиточный кирпичный", который на Тропе есть всегда.

   В аэропорту остановились у входа под фонарём. Я расплатился с таксистом, Андрон спит. Моя левая сторона неподвижно занята Андроном, шевелю только правой рукой.
   На виске у него ровно бьется синяя жилка. Я тихо целую синюю жилку, осторожно, чтобы не разбудить.
   – Сейчас, еще минуту и мы пойдем, – прошу я таксиста. Он кивает.
   – Умотался ваш сынок, – говорит он понимающе. – У меня такой же почти. Как наиграется за день, падает – не разбудишь.
   – Да, – говорю я. – Наигрался.
   На виске Андрона всё так же бьется синяя жилка, и мне совершенно всё равно, что говорят про меня всякие лишины, фохты и яржомбеки. Пусть идут в ж. Я буду целовать эту синюю жилку столько, сколько просуществует вселенная. Или дольше.

   Они отобрали у меня сына в 1974. Теперь у меня много сыновей и дочек, почти миллион.
   – Дронька, нам пора в небо, – говорю я Андрону прямо в ухо, но очень тихо.
   – А? – тревожно вздергивается Андрон и тут же облегченно выдыхает:
   – А!..
   – Та-а, подпеваю я ему. Мы благодарим таксиста и выходим.
   – Юр, – говорит Андрон, – Меня природа зовет.
   – Это слева, – говорю я. – Это хорошо. Потом пойдем в буфет что-нибудь пить, и побольше. Тебе надо пить побольше. И природа пусть зовет почаще.
   У нас есть еще целый август, чтобы найти ему другой детдом. У Эрны Арвидовны под Москвой было бы хорошо, но там только дошколята. В Мещору?

   Полетели через Москву, на Сочинский рейс билетов не было. Когда самолет поднялся, Андрон глядя в окно, сказал:
    – Как звезды. Только они внизу.
   Внизу была россыпь огней областного центра. Андрон еще плохо говорит, он сипит, подергивает головой и прикашливает. На Тропе добавим немного солодки и чабреца, голос вернется. Почки, почки, зачем такие почечные мешки под глазами? Посадили почки.
   Всё это надо переписать, разговор с психиатрицей был длиннее и содержательней, а в прощании с таксистом было больше смысла, чем я смог описать. Я постараюсь успеть, а пока – так. Таксист ведь сказал Андрону:
    – Твой папа тебя любит. Не огорчай его, не озоруй.
   Андрон зачем-то тщательно осмотрелся по сторонам и уставился на меня, а я вдруг отвёл глаза, не выдержал его взгляда. Потом вернулся на ось встречных глаз.
   Детдом нужно найти в таком городе, где есть каэспэшники, они будут ходить к Андрону, и персоналу придется им Андрона предъявлять. А чтобы его предъявлять, надо чтобы он был в порядке. На концертах я пою каэспэшникам: "Приходите в детский дом", и они приходят. Самые добрые из них стесняются на тему "а что я могу дать детям". Не понимают, что своим приходом ты просто защищаешь ребенка от побоев и произвола. Его в наказание не привяжут к батарее парового отопления, – вдруг ты придешь? Что же, тебе его с ожогами на теле предъявлять?

   Надо всё это про Дроника переписать внятно. Надо успеть. Сегодня 15 августа 2017. Отойдите, мрази, дайте работать. Я работаю на Тропе.

(2017)
© Юрий Устинов
Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской. Все тексты написаны автором в тюрьме.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “детский дом” Tag

  • Заметки до востребования. Отрывок 445

    Степень чутья на настоящее определяется стремлением к нему, жаждой, а не качеством нюхательного аппарата. При этом, ненависть к поддельному не…

  • Заметки до востребования. Отрывок 302

    (6-й интернат). Комарик написал слово "малина" с двумя "л". – Андрюша, – говорю я. – Малина пишется с одним…

  • Письма Навигатору. 15

    Работая в куче, а не в группе (интернат, школа, детдом, лагерь и т.п.), ты скоро обнаружишь, что к тебе идут стукачи. Это они ищут для себя короткий…

  • Заметки до востребования. Отрывок 201

    В самом начале 70-х ГУИН (тогдашний УФСИН) захотел примерить в детских колониях (как минимум) наши "педагогические чудеса". Как-то с утра…

  • Заметки до востребования. Отрывок 89

    Лакомство по имени ШАКАЛАТ я впервые увидел в описи продуктов, когда мы с интернатскими пошли на городской турслёт. Шакалат записал в бумажку Вовка…

  • Алёна Арманд

    Друзья, несколько дней назад я узнал, что не стало Алены – Елены Давыдовны Арманд. Много лет назад выселенную в Валдайскую глушь Алену…


да

Наконец-то кто-то стал адекватно писать о детской карательной психиатрии в СССР.

Мне, право, почти что стыдно за свой нейтралитет и арбитрские замашки.

Как там, у АБСов? "У вас своя правда, а у нас своя"?

Почему же мне интересна их интерференция-то... Правд, то есть.

Edited at 2018-04-05 09:04 pm (UTC)