?

Log in

No account? Create an account

Tropa
za_togo_parnya za_togo_parnya
Previous Entry Поделиться Next Entry
Заметки до востребования. Отрывок 51
   – В этой были-небыли были мы и не были, – бормочет Дунай, колдуя над углями костра.
   – Рисуешь? – спрашиваю я.
   – Словами…
   – Это первая строчка?
   – Не знаю, – вздыхает Дунай. – Даже не знаю, откуда.
   – Прочитал где-то?
   – Нет.
   Костер зачищен, в нём больше нет золы, только угли. Золу уносят в слонопотамку и пересыпают ею всякий мусор и объедки.
   – Чистюля! – говорю я благодарно.
   – Мама велела, – улыбается Дунай.
   – А мама любит стихи? – не слезаю я с Дуна́евской строчки.
    – Да. Ахматову, Цветаеву, Пастернака… И этого… Как там… Мендель…
   – Мандельштама?
– Во! Да.
   Дунай выкладывает в чистом кострище сухие прутья, потом сооружает накат из ровных дровеняк. Всё это загорится к вечернему костру, всегда ровному, спокойному, бездымному.
   – У вас дома книг, наверное, много, – говорю я.
   – Да нет. Нормально.
   – У тебя своя полка?
   – Две.
   – Славно. Ты аудиокниги слушаешь?
   – Ну… редко. Некоторые интересно. А другие лучше в обычной книге.
   – А самая любимая книга у тебя есть?
   – Они меняются. Есть одна, а потом уже другая.
   – А сейчас какая?
   – Про Винни-Пуха. А перед ней был Джек Лондон.
   – А сам тоже пишешь?
   Дунай старательно подравнивает накат и говорит:
   – Бывает.
   – И у меня бывает, – вздыхаю я.
   Теперь мы с Дунаем – писатели. Такие же как Джек Лондон или Алан Милн.
   – Чаю завесить? – спрашивает Дунай.
   – Давай маленький завесим, – соглашаюсь я. – Нас сейчас на лагере три человека. Большой некому пить.
   Дунай пошел зачерпнуть воды, я сообразил, что у меня есть два пакетика чая, но в лесу пакетики пить невкусно. Сунул руку под палаточный настил и достал заварку из разведфонда.
   – Юр! – позвал Дунай, завешивая котелок.
   – Я.
   – А у диких кабанов клыки загнутые?
   – В субботу целое стадо сквозь нас прошло, ты не заметил какие там клыки?
   – Неа. Я на спины им смотрел.
   – Ты имеешь в виду – как у вепря на картинке?
   – Да.
   – Нет, так не загнуты.
   Дунай смеётся.
   – Что? – говорю я и начинаю улыбаться.
   – Я их испугался. Сначала показалось, что из леса на нас какой-то трактор прет, или бульдозер, они так топали… А потом этот страх перешел на них.
   – Мы же пошумели, постучали по канам, они и ушли.
   – На людей не нападают?
   – Раненый может напасть.
   – А целый?
   – Вряд ли. Очень редко. Они понимают, что здесь тоже стая и что она будет защищаться.
   – Будет, – уверенно говорит Дунай.
   – Чинилка спит? – спрашиваю я.
   – Нет. Он пасёт божью коровку.
   Чинилка всё чинит и сильно заикается. Он детдомовский, застенчивый, молчаливый. Любую поломку чего угодно он изучает и либо говорит:
   – Я п…починю.
   Либо, вздохнув, отходит в сторону. Нет случая, чтобы он обещал и не починил. Не может – не обещает. Ранние подъемы в дежурство даются ему плохо, он очень долго приходит в себя и только к полудню обретает свою обычную подвижность.
   – Спроси, – прошу я Дуная, – будет ли он чаёк.
  Возвращаются вместе, я спрашиваю:
   – Ты чинил божью коровку?
   Чинилка несколько секунд соображает, потом отрицательно мотает головой.
   – А ты людей можешь чинить? – не отвязываюсь я. Чинилка опять думает и уверенно кивает головой – "да". Мне становится совсем интересно, Дунай разливает чай. Чай душистый, такой бывает только на родниковой или верхней воде ручья, недавно вышедшей из-под земли. Мы сидим втроём в уголке кострового круга и размешиваем сахар большими столовыми ложками.
   – Мне очень интересно было бы узнать, как ты чинишь людей, – говорю я Чинилке.
   – Н…нез…наю, – говорит он. Эт-то как-то с…само.
   Чинилка редко моргает, у него малоподвижное лицо и сдержанные, лаконичные движения.
   – Женя, – спрашиваю я у него. – Ты людей чинишь или лечишь? Чинилка растерялся, он пьет чай и думает. Мы с Дунаем играем в "хоккей" двумя прутиками – гоняем камешек.
   – Третий, ответь пятому, – просит динамик громкой связи. Встаю, делаю три шага к телефону.
   – Третий слушает.
   – Нам Базовый не отвечает. Он был у вас на связи?
   – Пятьдесят минут назад, – говорю я, глянув на часы, – у них было всё штатно.
   – Зовём уже минут пятнадцать.
   – Крутить пробовали?
   Если раскрутить ручку звонка – все телефоны на Тропе зазвенят.
   – Покрутите.
   Урчит ручная динамка, посылает на линию свои триста вольт, рычит в динамике громкой связи.    Базовый не отвечает.
   – Теперь я покручу, – говорю я.
   Сначала плавно, и тут же – со всей силы раскручиваю ручку звонка. Она идет легко, слишком легко. Это обрыв. При замыкании ручка идет туго.
   – Обрыв, – говорю я.
   – У вас связисты есть? – спрашивает верхний.
   – Нет, – говорю. – Все в комбайне на тропе, нас на лагере трое, я и дежурные.
   Секунды четыре молчим, соображаем. Комбайн – это вооруженная множеством инструментов гусеница из людей. Она идет медленно по трассировке, за ней остаётся готовая тропа. Идти в комбайне хотят все. До комбайна от нас минут двенадцать хода. До лагеря, с которым я говорю – час десять, до Базового – столько же.
   – Мы отправим связистов, – говорю я. – Снимем с комбайна.
   – Хорошо, – отвечают мне. – Мы – на громкой.
   – У вас что-нибудь срочное к Базовому?
   – У нас гречка кончилась, на вечер уже нету.
   – А рис?
   – Рис есть, но он был утром и в обед.
    – А с чем хотите гречку? – спрашиваю я.
  – С килькой.
   Килька в томате – наша выручалочка. Самые дешевые, но, всё-таки, – консервы.
   – Остаюсь на громкой, – говорю я.
   – СК.
   – СК.
   Я возвращаюсь к дежурным, они всё слышали, ждут что я скажу.
   – Надо снять с комбайна пару человек на восстановление связи. Возьмите "фанерку", перекус из разведфонда и малую аптечку. Двоих сильно желающих отправите на обрыв, сами вернетесь сюда. Контрольное время закончится через сорок минут.
   Чинилка, будто кнопкой запущенный, ринулся к блоку связи, Дунай, чуть танцуя, – в грузовую палатку за рюкзачком. Вернулись почти одновременно. У Чинилки в руках – "фанерка", самодельный лёгкий раскладной телефон для поиска повреждений на линии.
   – Я, в-вот, если л…люблю, то могу, – говорит Чинилка.
   – Что? – не понял я.
   – Н-ну вот… Людей это…
   – Ремонтировать? – догадываюсь я.
   – Мгм.
   – А ты многих любишь? – раскатываю я тему.
   – Н-никого, – говорит Чинилка, смотрит прямо в глаза и не моргает. Лицо его ничего не выражает. Он стоит почти на цыпочках, готовый взлететь, но вдруг оседает на пятки, сгибает колено, возле которого болтается "фанерка" и добавляет:
   – Н-ну, к-кроме н-наших.
   Дунай с облегчением вздыхает. Через месяц, сидя у костра на вечернем разборе, когда Дунай будет в городе в продуктовой ходке, а разбор - с вводным заданием продолжить фразу: "я хотел бы иметь…".
   – Т-такого брата, как Д-дунай. – скажет Чинилка.
   – А у тебя уже есть братья или сестры, – спросят у него из круга.
   – Н-нет. В т-том м-месяце мы п-пошли и я разб-бил к-колено. И он м-меня нёс.
   – Ты плакал? – спросила девочка из круга.
   – Н-нет. Он же м-меня нёс.

   К концу лета Чинилка научился улыбаться, но ни с кем близко не подружился, ни к кому не привязался. Отношение к Дунаю у него было почтительным, музейным, и никак не выражалось в повседневной жизни.
   На следующее лето весь Чинилкин детдом скопом отправили в летний лагерь, и мы больше никогда не видели Чинилку. Его маленькая мастерская, устроенная в гигантских корнях старого дерева, долго хранила свой прежний вид, а мы, вспоминая Чинилку, вздыхали – как о потере. Что-то очень важное и большое не успело раскрыться в нём. Прощаясь, он сказал мне:
   – Н-ну… Я уже м-мало стал з-заикаться.
   И улыбнулся, и часто-часто заморгал глазами.

(2015-2017)
© Юрий Устинов

Часть текстов утрачена при пересылке. Не редактировано и не вычитано автором. Нумерация отрывков не является авторской. Все тексты написаны автором в тюрьме.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник: za-togo-parnya.livejournal.com

Posts from This Journal by “Тропа” Tag


Год, город, детдом? Кто знает, что в пути пригодится?!

– Все в комбайне на тропе, нас на лагере трое, я и дежурные.
Секунды четыре молчим, соображаем. Комбайн – это вооруженная множеством инструментов гусеница из людей. Она идет медленно по трассировке, за ней остаётся готовая тропа. Идти в комбайне хотят все. До комбайна от нас минут двенадцать хода. До лагеря, с которым я говорю – час десять, до Базового – столько же.


Ээээ... Вот, что я сделал моему СПГСу?

Для начала вспомнилось из «Арвендейла» Злотникова:

Следующие два дня они пытались разучить то, что гном называл «дорожка». Сначала выходило не очень. Максимум, на что их хватало, это три-четыре шага, затем кто-то сбивался — крестьянин цеплял за шлем стрелка, или мечник делал слишком большой замах, отчего Трою приходилось отскакивать на пару шагов назад, и «еж» рассыпался. Но с каждым днем у них получалось все лучше и лучше…
Спустя десять дней на вечерней тренировке они как-то неожиданно поймали темп и ринулись вперед, буквально кожей чувствуя, что и как делать. На шестнадцатом шаге у Троя екнуло под ложечкой. До сих пор их рекорд был — семь шагов, но они шли и шли вперед. Лезвия клинков со свистом рассекали воздух, щиты в руках стрелка и гнома, скрежеща краями, ходили вверх-вниз, парируя вероятные удары, а ноги всех пятерых гулко бухали в утоптанную землю. На пути попалась палатка соседнего десятка — они снесли ее, затем костер — они прошли сквозь него, снеся треногу с котлом. Люди улетали с пути этого многорукого чудовища, которым они себя ощущали, с ошарашенными лицами…
Когда они, тяжело дыша, повалились в траву, Трой счастливо выдохнул:
— Сорок два.
— Чего? — переспросил гном.
— Сорок два шага!
И тут чей-то тихий голос поправил:
— Сорок три.
...
— Понимаешь, мой мальчик, сорокашаговая «дорожка» — это стандартный тест боевой готовности десятка «рыжебородых убийц», личной гвардии Подгорного короля. Бойцы дружины обычно сдают тридцатишаговую, а ополчение — двадцатишаговую. И если я кому-то скажу, что десятник семнадцати лет от роду, назначенный на должность неполную дюжину дней назад, сумел так «сбить» ежа, состоящего из недоделанного куначного бойца, придурка, считающего, что он когда-нибудь научится обращаться с гномьим арбалетом, тупого крестьянина и однорукого гнома-инвалида, что он прошел сорокашаговую «дорожку», то меня поднимут на смех. — Гном ехидно улыбнулся. — Да я бы и сам долго ржал, расскажи мне кто-нибудь такое. Так что Дарголу некуда деваться. На его месте я бы зубами вцепился в такого сержанта.


Затем полез гуглить, что такое гномий хирд. В смысле — перевод слова. Нашел:

Термин происходит от древнескандинавского слова hirð которое в зависимости от ситуации может иметь значения «подворье», «семья», «свита», «суд»...

(The term comes from Old Norse «hirð», again from either Old English hir(e)d 'household, family, retinue, court'...)


Это фактически, у дяди... эльфинаж хирдом ходил, получается?!

Обоссы меня Господь! (с) Но я положительно в изъюбе от этого мощного старика. Реально, величайшего извращенца во вселенной... Блин, да я б ему, пожалуй, дал себя таким хирдом поводить, пока пацанёнком был!

Стоп, стоп... Нейтралитет. Хранить фраков нейтралитет...

Edited at 2018-04-20 03:09 am (UTC)